Вспышка в темноте
От лица Вани
Я захлопнул дверь подъезда с такой силой, что штукатурка посыпалась мне на плечи. Сука. «Принцесса» нашлась. Ментов она вызовет.
Внутри всё клокотало, адреналин смешивался с остатками вчерашней дряни, создавая в голове какой-то ебаный оркестр из звона и ярости. Я шел к базе, едва замечая дорогу, пиная каждый встречный камень. В голове крутилось её лицо — холодное, заносчивое, как будто она реально лучше всех нас. Мать у неё ногти пилит? Да мне плевать, хоть рельсы пусть грызет. Все они святые, пока прижмет, а как до дела доходит — бегут к своим «сладким мальчикам» с булочками.
На базе было накурено и воняло старым потом. Пацаны уже сидели в своем обычном составе.
Я молча выхватил у Гены косяк, затянулся так, что легкие обожгло, и рухнул в обшарпанное кресло.
— Ого, Киса пришел. Вид такой, будто его переехал каток, а потом еще и плюнули сверху, — Гена заржал, не отрываясь от телефона. У этого дебила всегда было хорошее настроение, даже когда его отец грозился выкинуть его из окна.
— Завались, Ген, — выдохнул я дым, чувствуя, как по венам разливается мутная расслабленность. — Эта Иванова... Феодосия ебаная. Строит из себя хер пойми что.
Егор сидел в углу с какой-то книжкой, вид у него был отрешенный — опять, небось, сопли свои рифмует про Анджелу. Та уже со всеми режиссерами на побережье переспала, а этот всё верит в «чистую любовь». Дебил.
— Слышь, — я сплюнул на пол. — Может, ну её нахуй? Может, ей этот режиссер вообще в радость был, а я тут пороги обиваю.
Хенк, который до этого молча пялился в стену, вдруг хмыкнул. Сын мента, правильный до тошноты, а сам сохнет по нашей литераторше так, что слюни текут на каждом уроке.
— Просто признай, Ваня, — спокойно сказал Хенк, поправляя воротник. — Ты быстро сдался. Она тебя отшила, и твоё эго теперь размером с грецкий орех. Иванова — не Марта, она на твои фокусы не ведется.
Меня как током ударило. Я резко вскочил, опрокинув банку с окурками. Гнев накрыл с головой, красная пелена перед глазами.
— Ты чё вякнул, ментёныш?! — я шагнул к нему, сжимая кулаки. — Ты мне про отшив будешь затирать? Ты, который сидит на первой парте и пускает сопли на зад училки, когда она наклоняется Кудинову стих объяснить? Ты хоть раз её за руку держал, стратег хуев?
Хенк даже не дернулся, только глаза сузил. Его спокойствие бесило меня еще больше.
— Э-э, Киса, остынь! — Гена подскочил между нами, выставив руки. — Хорош кусаться. Хенк дело говорит — ты просто потерял хватку. Привык, что девки сами в постель прыгают, стоит тебе только бровью повести. А тут — стена.
Гена хитро прищурился, и я понял: сейчас будет подлянка.
— Давай так, — Гена ухмыльнулся, облокотившись на стол. — Спорим, что ты её разведешь? Но не просто на словах. Ты принесешь нам доказательство. Фотку. Ну, знаешь... чтобы всё было понятно. Если сделаешь это — забирай мою ласточку. Да, она гнилая, да, глушак орет, но ключи будут твои. Весь Крым твой будет.
Я затянулся еще раз, глядя на Гену через пелену дыма. В голове всплыло лицо Юли в подъезде. «Ничтожество», говорила? «Грязь», говорила?
— По рукам, — процедил я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Будет тебе фотка. Будет тебе «принцесса» в горизонтальном положении.
Я вышел на улицу, сплевывая горечь. Машина мне была нужна, но еще больше мне нужно было стереть эту праведную улыбку с её лица.
От лица Юли
Я стянула с себя эту душную белую рубашку — символ моей «правильности» и вечного напряжения. Рита выудила из шкафа огромную футболку с выцветшим принтом и мягкие фланелевые штаны в клетку.
Мы врубили The Weeknd на полную. Басы «Party Monster» вибрировали в самом полу, заполняя комнату тягучим, ночным ритмом. Мы забили на всё и начали танцевать прямо на кровати. Рита в своей пижаме с пандой и с нелепым пучком на голове орала слова прямо в расческу, закрыв глаза.
— I'm married to the game! — прокричала она, падая на гору подушек и задыхаясь от смеха.
Я рухнула рядом, чувствуя, как сердце колотится в самом горле. Это было то самое чувство — когда ты наконец-то выдыхаешь яд, копившийся в легких весь день. Но стоило нам схватить телефоны, как веселье сменилось едкой злостью. Начался наш «фестиваль хейта».
— Блять, Юль, ну ты глянь на этого долбоёба! — Рита ткнула пальцем в экран, открывая сторис Егора. — Опять этот «страдалец во тьме». Чёрно-белое фото моря и какая-то сопливая цитата про разбитое сердце.
Она сорвалась на злой смех, в котором мата было больше, чем предлогов.
— «Твои глаза — мой личный плен»... Пиздец! Егор, ты серьёзно? Твой «личный плен» сейчас в каком-нибудь отеле сосёт коктейль и мечтает о роли, а ты сидишь на гнилых досках и рифмуешь «кровь-любовь»? Сука, какой же он овощ! Бегает за этой Анжелой, как побитая собака, хотя она об него ноги вытирает. Поэт хренов!
— Кислов этот,— выдохнула Рита. — Смотреть на его рожу у Гены в сторис — это отдельный вид пытки. Сидит, косяк в зубах, взгляд как у бешеного пса. Думает, он тут главный альфа-самец. Хуй там плавал! Обычный нарик, который скоро либо сторчится, либо сядет. И он ещё смеет тебе про мать что-то затирать? Гнида. Ему бы хоть раз в жизни реально поработать, а не товар толкать по подворотням, он бы через час взвыл.
— Они думают, что это и есть жизнь, — тихо сказала я. — База, наркота, «верность пацанам». А на самом деле они просто заперты в вонючем пузыре.
— Да в жопу их всех! — Рита решительно прибавила громкость.
Мы снова начали танцевать, выплескивая всю злость в движения.
— Рит, — я замялась, вертя в руках край огромной футболки. — Слушай... а расскажи мне ещё про Ваню...
— Юлёк, ты сейчас серьёзно?! — Рита аж подпрыгнула на кровати, и её ладонь с глухим хлопком встретилась со лбом. — Ты что, реально влюбилась в этого блохастого? У тебя стокгольмский синдром обострился после подъезда? Ты же его только что размазала, как дешёвую тушь под дождём!
— Да не влюбилась я, успокойся, — я раздражённо дёрнула плечом, хотя внутри неприятно кольнуло. — Просто хочу понимать, с каким дном имею дело.
Рита тяжело вздохнула, уселась по-турецки и загребла горсть чипсов. Её лицо вдруг стало непривычно серьёзным, даже каким-то серым под слоем розовой маски.
— Ладно, хочешь треша — получай. Ты думаешь, он просто «балуется»? Юль, в прошлом году мы его чуть не похоронили. Прямо на этой их сраной базе.
Она сделала глоток колы и уставилась в одну точку.
— У него был передоз. Лютый. Смешал какую-то новую дрянь с дешёвым коньяком. Егор прибежал ко мне посреди ночи, волосы дыбом, сопли в три ручья: «Рита, Ваня не дышит!». Мы прилетели туда, а он лежит на этом вонючем диване, синий весь, пена изо рта... И знаешь, что самое пиздецовое? Марта там тоже была. Она сидела в углу, накрашенная, в своём этом шёлке, и просто курила, глядя, как он задыхается. Она даже скорую побоялась вызвать, чтобы «проблем не было»
Я замерла, перестав дышать. Перед глазами поплыли круги.
— Егор его откачивал, — продолжала Рита, и её голос дрогнул. — Бил по роже, ледяной водой обливал, молился какому-то своему богу поэтов. Кое-как привели в чувство. А Ваня, как только глаза открыл и хрипеть перестал, первым делом потянулся к Марте. Понимаешь? Она его чуть на тот свет не отправила своим равнодушием, а он ей руки целовал.
Она хрустнула чипсиной, и этот звук в тишине прозвучал как выстрел.
— Про отца он вообще ни хера не знает. Ваня рос как сорняк у дороги. В Марту он влюбился реально, до безумия, но это его не останавливает. Он продолжает трахать всё, что шевелится, просто чтобы не чувствовать, как он гниёт изнутри. Девки на него вешаются, думают — «опасный парень», а на деле он просто ходячий труп, который ждёт, когда его окончательно выключит.
— Поняла, — тихо сказала я, глядя на свои руки в клетчатых штанах. — Теперь точно всё.
— Так, всё, траур по чужим мозгам окончен! — Рита решительно вскочила и распахнула свой шкаф. — Юля, забудь про этот хоррор. Сейчас мы будем возвращать тебе статус главной кошки побережья.
Она вывалила на кровать гору вещей: кружевные топы, кожаные юбки, какие-то нереальные корсеты и каблуки, на которых можно только красиво стоять.
— Давай, скидывай этот «фланелевый щит»! — скомандовала она, подмигивая. — Мы сейчас сделаем такие сторис, что у Кислова телефон из рук выпадет, а твой пекарь забудет, как муку просеивать.
Через полчаса комната превратилась в фотостудию.
Я натянула черный атласный топ на тонких бретельках и юбку с таким разрезом, что даже мне стало немного не по себе. Распустила волосы, взбила их руками. В зеркале на меня смотрела не «принцесса» и не испуганная девочка из подъезда. Это была хищница. Холодная, красивая и абсолютно недосягаемая.
Но Рита... Рита превзошла саму себя. Она влезла в экстремально короткое платье-комбинацию из вишневого бархата, которое облегало её, как вторая кожа. Сверху накинула оверсайз-пиджак мужского кроя, который смешно контрастировал с её хрупкостью, но добавлял образу какой-то дерзкой небрежности
— Мать дорогая, Иванова! — Рита, уже одетая в облегающее красное платье, защелкала затвором камеры. — Да ты просто лед и пламя! Смотри в камеру так, будто ты только что купила этот город и собираешься его снести.
Мы позировали, смеялись, обнимались на камеру.
— Есть! — Рита победно ткнула в экран. — Полетели просмотры. Глянь, Гена уже посмотрел. Значит, и Ване сейчас покажет. Пусть смотрят, как ты сияешь, пока они там в своем дыму задыхаются.
— Рит, — я улыбнулась, глядя на уведомление, которое всплыло сверху. — Макс лайкнул. И написал в директ...
От лица Вани
Я сидел на краю кровати в своей комнате. В воздухе висел тяжелый запах табака, перемешанный с каким-то дешевым одеколоном, который я вылил на себя перед выходом на базу. В башке всё еще гудело, косяк Гены догонял медленной, вязкой волной, но заснуть не давало другое. Злость. Та самая, которая грызла изнутри, как голодная крыса.
Я достал телефон. Экран резанул по глазам яркостью. Пальцы сами зашли в инсту — привычка, мать её, хуже героина. Сначала пролистнул какую-то херню от местных, а потом... замер.
Сторис Юли.
— Сука... — выдохнул я в пустую темноту комнаты.
Она сидела на полу, прислонившись к стене. На ней был этот черный атласный топ на тонких ниточках-лямках, который, казалось, держится только на честном слове. Я впился глазами в экран, увеличивая фотку, пока пиксели не поплыли.
Её тело. Эти изгибы, которые я так хотел прочувствовать под своими ладонями там, в подъезде. Тонкая талия, переходящая в крутые бедра, и эти ноги... худые, бесконечные, закинутые одна на другую. Я невольно сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло.
Взгляд скользнул выше. Форма груди под атласом была идеальной — высокой, дразнящей. Я вспомнил, как она дышала там, у лестницы, как вздымалась её грудная клетка от ярости. Сейчас она выглядела по-другому. Холодная. Свободная. И, блять, невероятно сексуальная.
В штанах мгновенно стало тесно. Член напрягся так, что стало больно, пульсируя в такт бешеному сердцу. Я почувствовал, как по коже пробежал жар.
— Ну погоди, Иванова... — прохрипел я, не в силах отвести взгляд от её дерзкого лица на экране. — Думаешь, выложила фотку и стала недосягаемой?
Меня накрыло дикой смесью желания и ненависти. Я хотел её. Хотел сорвать этот топ, раздавить эту её гордость, заставить её смотреть на меня не свысока, а снизу вверх, задыхаясь. Посмотрел на Риту рядом — в этом бархате она тоже выглядела вызывающе, но мой взгляд всё равно возвращался к Юле. К этой её новой, опасной коже.
Я вспомнил спор с Геной. Ключи от машины.Но сейчас машина отошла на второй план. Мне нужно было доказательство. Не для пацанов — для самого себя. Чтобы доказать, что это идеальное тело может принадлежать мне, стоит только захотеть.
Я закрыл инсту, швырнул телефон на подушку и уставился в потолок своей комнаты. Перед глазами всё еще стоял этот изгиб её бедра и холодный блеск в глазах.
— Завтра, Юля, — прошептал я, чувствуя, как агрессия снова берет верх над возбуждением. — Завтра мы посмотрим, насколько ты «свободна».
От лица Юли
Рита тут же замерла в своей вишневой комбинации, чуть не выронив помаду.
— Ну?! Не томи, Иванова! Рожай уже, что там наш питерский принц выдал?
Я разблокировала телефон. Сердце почему-то предательски екнуло, хотя после всех откровений о Кислове я думала, что сегодня меня уже ничего не пробьет.
— Слушай, — я прикусила губу, читая сообщение вслух. — «Вау. Кажется, кто-то решил сжечь этот город дотла еще до рассвета. Юль, образ — просто пушка. Но, честно говоря, я теперь переживаю за сохранность витрин в Коктебеле. Завтра в десять Рита взвизгнула и повалилась на кровать.
— А-а-а! Юлька! «Холодный взгляд», «порция успокоительного»... Он же просто в ауте! Это тебе не Ванино «слышь, приди». Это стиль, детка! Это уровень!
жду тебя за порцией успокоительного кофе. И да... тебе очень идет этот холодный взгляд».
Я еще раз перечитала сообщение. В словах Макса не было липкой похоти, которую я чувствовала в каждом взгляде парней с «базы». Было что-то другое — азарт, уважение и... искреннее восхищение.
— Он еще прислал смайлик с огнем и круассаном, — добавила я, чувствуя, как на лице расплывается глупая, но настоящая улыбка.
Я смотрела на свое фото в сторис. В этот момент я окончательно поняла: Ваня остался там, в грязном подъезде, в мире передозов и чужих шлюх. А впереди был запах кофе, свежей выпечки и кто-то, кто видит во мне не просто «принцессу», а человека.