С небес на землю
Он не спешил домой, позволяя мыслям блуждать между прошлым, настоящим и будущим. Слова психолога — «Ты не виноват» — повторялись в голове, словно мантра, напоминая: нельзя беспокоиться о том, что не изменить.
После насыщенного дня он шёл по вечернему городу, изредка поднимая взгляд к небу. В ослепительном сиянии фонарей и витрин звёзды едва пробивались. В тот вечер он думал о войне света — о том, как яркие огни города затмевают древние светила, что были здесь задолго до него и останутся после. Вокруг люди шли, погружённые в свои дела, не замечая неба. С грустной улыбкой он прошептал:
— Битва проиграна.
С этими мыслями день закончился. Он погрузился в сон, полный надежды и новых возможностей. На следующее утро проснулся позже обычного, позволив себе отдохнуть и восстановиться. После прогулки по квартире отправился на улицу. В густонаселённом городе найти уединённое место непросто, но его наблюдательность помогла. Он выбирал не многолюдные аллеи парка, а тихие окраины, где почти не ступала нога.
Жители предпочитали речные набережные и центральные аллеи, оставляя в тени укромные уголки. Лиам же наслаждался тишиной и уединением — своим личным оазисом в городской суете.
После прогулки он возвращался домой и посвящал остаток дня рутинным делам: методично выполнял важные задачи, а к вечеру доделывал накопившееся. Пунктуальность и последовательность — черты, которые определяли его быт.
На следующий день, после работы, коллеги задержались в офисе, чтобы немного поболтать. Лиам присоединился, внимательно слушая. Когда разговоры стихли, Джейк, как обычно, спросил:
— А расскажешь что-нибудь о себе? Или опять «в другой раз»?
Лиам улыбнулся и смутился:
— В субботу ходил к психологу. Говорили о прошлом. И знаешь, она поверила мне сразу, без лишних слов.
Все одобрительно загудели: «Вау!», «Поздравляю!», «Ты молодец!»
— И что, это всё? — удивился Марк.
— Не всё сразу, — ответил он с робостью.
— Главное — начало положено, — подытожил Джейк. — Ладно, засиделись. Пора домой.
Прошла неделя.
В выходной снова сеанс. На этот раз волнение было меньше, но оно всё же сжимало грудь. У самого входа он услышал женский голос за дверью.
Он только протянул руку к ручке, как дверь распахнулась. На пороге стояла девушка.
— Я знаю! — выпалила она и, едва не сбив его с ног, исчезла, как ураган, не удостоив даже взглядом.
У двери в свой офис стояла Мэри. Она краем глаза заметила, как мимо прошла девушка, а парень проводил её взглядом с лёгким умилением.
— Лиам! Ты ко мне?
— Да, — обернулся он. — Здравствуйте.
— Привет! Проходи, садись. Дай мне пять минут.
— Конечно, — отозвался он, устраиваясь на диване и невольно изучая обстановку, цепляясь взглядом за каждую деталь.
Через несколько минут Мэри вернулась с двумя чашками чая. Одну подала ему — Лиам принял без колебаний. Сеанс начался.
— Как твои дела? — спросила она, раскрывая блокнот.
— Дела стабильно, — улыбнулся он.
— Стабильно? Это как?
— Ни хорошо, ни плохо. Так же, как вчера и позавчера.
— Я много думала о нашей прошлой встрече. Ты помнишь, на чём закончилась наша последняя встреча?
— Да, — ответил он, чувствуя, как поднимается лёгкая тревога.
— Продолжим? Что самое худшее произошло за год в тюрьме?
— Я тоже много думал о прошлом сеансе и о словах, сказанных и услышанных. Если честно, то страшных или ужасных моментов за год в тюрьме у меня не было. В начале я очень нервничал из-за резкой смены обстановки, но затем свыкся, и стало проще.
— А я уже ждала рассказ о трудностях, — облегчённо вздохнула Мэри. — То есть год прошёл без приключений?
— Нет, приключений было хоть отбавляй. Вы спросили про худший момент... честно, даже не знаю. Наверное, еда. Она была отвратительная, — он рассмеялся, будто сам удивлялся, что именно это всплыло в памяти.
— Еда? И насколько ужасной?
— Ужасно плохой. Часто еда была несъедобной, но выбора особого не было. В каше с мясом, например, мы видели только кашу. И ту — переваренную.
— Может, ещё что-то? — спросила она, наблюдая, как он напрягается.
— Я не совсем понимаю, что значит: «Что самое худшее произошло за год в тюрьме». У каждого своё представление о худшем, — сказал он, нервно перебирая пальцами. — Да, меня пару раз избивали до потери сознания. Но, знаете... это не самое страшное.
Он на мгновение замолчал.
— Хуже было встретить людей, которые радовались тому, что оказались здесь. Там. Они гордились своими преступлениями. Для меня самое страшное — понимать, что есть такие люди. И что их уже не изменить.
Он окинул взглядом, словно ища, куда спрятаться.
— Возможно, худшим было осознание, что я — часть статистики. Чтобы были победители, должны быть и проигравшие. И я был в их числе.
Она делала пометки, вслушиваясь в его интонацию. В голосе Лиама звучала уверенность, но между словами скользила тень другой, глубокой тревоги.
— Вопрос был: «Что самое худшее произошло с тобой за год?» — напомнил он. — Я сказал правду: не знаю.
— Я тебе верю.
— А если бы спросили: «Что самое худшее во всей этой истории?» — я бы ответил иначе.
— И что же? — насторожилась она.
— Я боюсь смерти, — сказал он тихо, без эмоций. — На допросе мне показывали фото убитой девушки. Потом повезли в морг. Я стоял перед её телом... так близко к смерти я никогда не был. Пусть и к чужой. Она была молодой, у неё могла быть целая жизнь...
— До этого момента ты не видел смерть? — спросила Мэри.
Он молча покачал головой.
— Думаю, ты не был к этому готов. Может быть, твой страх вызван осознанием того, что смерть может быть реальностью и для тебя. Когда мы видим смерть другого человека, мы непроизвольно сталкиваемся с идеей нашей собственной уязвимости и конечности. Раньше смерть казалась далёкой и абстрактной, но теперь она приобрела реальное лицо, что вызвало у тебя страх и тревогу.
— Я понимаю, что мы все смертны и что смерть настигнет каждого... Я думаю... что я просто не готов смириться с такой участью.
— Это нормально.
— Я помню это чувство, когда впервые испытал эти эмоции... Сложно описать это... раньше я будто жил на небе... — начал он.
— И когда ты осознал, что смерть реальна и она всегда рядом, ты будто свалился с небес на землю? И с тех пор всё стало иначе? Будто краски поблекли, будто... всё потеряло свой смысл? — уточнила она.
— Да... — удивился он её точности.
— Я тебя понимаю... Это нормально испытывать такие чувства, многие через это проходят.
— Да, я понимаю, но как мне избавиться от постоянной зацикленности на этой мысли, как начать жить так же беззаботно, как прежде? — спросил он почти по-детски.
Слова парня невольно вызвали у Мэри тихий смех и тёплую, почти ласковую улыбку. В его наивности было что-то трогательное, чистое — как в вопросах ребёнка, который всерьёз верит, что взрослые знают все ответы.
— Избавиться? — она чуть наклонилась вперёд, будто делилась заговором, и в её голосе проскользнула едва заметная шутка. — Если когда-нибудь найду способ, обещаю, ты узнаешь первым.
— Может, я неправильно выразился. Есть же люди, которые живут, не думая о смерти, о том, что будет конец — и после ничего. Как быть таким? Есть упражнения?
— Такие люди действительно есть. Одни никогда серьёзно об этом не задумывались и просто воспринимают смерть как факт. Другие приходят к этому годами, упорным трудом. Медитация помогает, хотя сама я её не практиковала. Третьи предпочитают и вовсе забыть.
— У вас есть пациенты с таким же страхом, как у меня?
— Мы не обсуждаем других пациентов, — твёрдо сказала она. — Но способов перестать бояться много. Кому-то помогает общение. Вот мы сейчас говорим — тебе лучше? Ты сейчас думаешь о смерти?
Он покачал головой.
— Значит, общение работает, — подытожила она. — Хотя некоторым проще быть одним.
Такие люди способны в одиночку преодолеть страх.
В этот момент в дверь квартиры, служившей и офисом, раздался настойчивый стук — ровный, без пауз, будто кто-то специально отбивал ритм. Мэри бросила взгляд на часы.
— Как время быстро пролетело. Ты не против, если мы закончим на сегодня? У меня есть ещё дела.
— Да, конечно, — ответил он, вставая с дивана. — Трудно это говорить, но я бы хотел настоять на том, чтобы я всё же заплатил вам за сеанс.
— Это необязательно, ты не отнимаешь у меня много времени, и мне приятно с тобой поговорить.
— И мне нравится с вами говорить, но всё же мне так будет комфортнее, — сказал он, доставая бумажник.
— Я думала, мы с тобой друзья, а за дружбу обычно не платят, — улыбнулась она.
В дверь постучали снова — настойчивее, чем прежде, будто торопили.
— Раз уж мы друзья, — хитро улыбнулся он, — примите мои извинения за то, что я забыл о вашем первом дне рождения. Вот, подарок, — он с улыбкой положил на ладонь пару купюр.
— Вы так похожи...
Лиам попрощался и открыл дверь. В коридоре стояла девушка в шапке и лёгком пальто, неторопливо переминаясь с ноги на ногу, будто кого-то ждала. Он прошёл мимо.
День закончился, как всегда. Вечером он снова прокручивал в голове разговор с Мэри, пытаясь понять, что упустил между строк. Ночью накатила паническая атака — из-за мыслей о смерти и нежелания смириться с её неизбежностью.
Всю следующую неделю он ушёл с головой в работу. По вечерам задерживался в офисе — то разговаривал с коллегами, то делился историями о своём беззаботном детстве и беспечной юности, словно отгоняя навязчивые тени последних дней.
Во вторник Лиам снова пошёл в полицию — узнать, не изменился ли его статус бывшего заключённого. В участке его уже знали в лицо. Он появлялся там каждую неделю, повторяя одну и ту же историю о судебной ошибке. Ответ всегда был одинаков: «Напишите заявление, заполните бланк, мы разберёмся». Лиам понимал — это лишь способ побыстрее спровадить его. Но уходил, зная, что вернётся и будет ходить до тех пор, пока его не оправдают окончательно.