«Пожалуйста, остановите Землю, я хочу сойти!»
«Большие Шишки» — гангстерская банда подростков. Гангстеры — бандиты и грабители. А грабители и бандиты — зло. Поэтому встреча с ними вряд ли сулит что-то хорошее. А у Корделии состоялась не просто встреча с каким-то гангстером, у неё состоялась встреча с главой гангстеров.
Джи А уже её похоронила, сказав, что Корделия была отличным собеседником и на её похороны она придет обязательно — даже если там не будет еды. В другой ситуации Корделию это бы растрогало, но в этой стало ещё страшнее.
Самое паршивое, что ни отец, ни мать всерьёз не восприняли её слова.
— Говоришь, сунут в бочку и выкинут в море? — безразлично переспросил отец, не отрываясь от своей газеты и грызя карандаш. — Бред.
— И с чего решила, что он глава банды «Большие Жёлуди»? — продолжила мать. — Может, обычный драчун.
— Шишки, а не жёлуди, — слезливо протянула Корделия. — И обычный драчун не такой страшный! Он выглядел так, словно убить кого-то для него не проблема!
— У страха глаза велики, — успокоил отец, ободряюще хлопая ее по спине.
Корделия решила попросить совета у бабушки с дедушкой. Они ведь живут в Корее не один год, может, смогут совет дать.
— Ха, прям свалилась на него? — дедушка даже не оторвался от шашек и не посмотрел на Корделию, играя с самим собой.
— Д-да-а-а-а... — понуро протянула она, сидя на стуле и уныло смотря на свои колени. — Джи А сказала... Сказала, что я... Меня...
И глотнула горячего чая, чтобы пресечь подступающий ком слез.
— Да ладно тебе, уверена, всё не так страшно! — наигранно весело протараторила бабушка. — Если он глава, то дел у него по горло, не до тебя будет.
И они не поверили, и даже не восприняли всерьёз...
Несмотря на весну, в подъезде было прохладно — может, потому что уже ночь. Корделия решила попробовать проветриться, сидя на ступенях, постелив какую-то ткань и занявшись вязанием. Это помогало совсем немного отвлечься от случившегося днём, но всё равно не давая нормально сконцентрироваться на деле.
— Почему не спишь? — Корделия вздрогнула, когда вышедшая в подъезд Джи А подсела рядом. — Уже десять ночи, а завтра школа.
— Сама-то? — буркнула в ответ, тут же мысленно спохватившись и неловко покосившись на подругу. Та, возможно, не услышала или просто проигнорировала, смотря на спицы в руках Корделии.
— У меня мама в стельку пьяная. Недавно спать уложила, проветриться теперь захотелось. От запаха алкоголя воротит.
Меж бровей Корделии пролегла сочувствующая морщинка, но сама она ничего не сказала: Джи А ненавидит, когда её жалеют.
— Не думай даже сочувствовать мне. — Сказала та словно невзначай, вытаскивая из кармана шорт мобильник. — Мне не грустно, что моя мама всю зарплату спускает на выпивку, и пропадает то на работе, то с мужиками. По крайней мере, я могу делать, что хочу, и никто меня не контролирует.
Корделия даже тут ничего не сказала, смотря в тусклые чёрные глаза. Джи А упрямая и гордая, она не признается, что ей на самом деле грустно, даже если Гибсон зажмёт её в угол, угрожая ножом. Только когда она заполучит её доверие, то получит доступ в её сердце.
— Я не знаю, что делать. — промычала Джи А, словно Корделия могла её понять, и утыкаясь носом в обнажённые смуглые коленки.
— Пойдём лучше по домам. На тебе лишь майка и шорты, простынешь. — Гибсон обеспокоенно похлопала по спине подругу.
Поспать нормально не вышло. Неприятные сны терзали, заполняя собой черепную коробку и яро мелькая перед глазами даже после пробуждения. Корделия чувствовала себя так, словно пробежала несколько километров, после каждого пробуждения идя на кухню и залпом выпивая стакан холодной воды, которая бодрила хоть немного.
Хотелось даже прогулять уроки, но разве можно? Это лишь её второй учебный день, она не может оставить у учителей и класса о себе плохое впечатление как о прогульщице и безответственной ученице.
Но вчерашняя сцена упорно билась в голове и перед глазами, уже надоев до тошноты. Корделию каждый раз передёргивало, когда вспоминала то тело, всё в шрамах, то стертые костяшки рук, наверняка измазанные в чужой крови. Корделия боялась насилия, особенно столкнуться с ним, и вчера она столкнулась с тем, кто является воплощением этого самого насилия.
— А является ли? Отец же говорил: «У страха глаза велики».
В школу Корделия отказалась идти без Джи А — страшно. А Джи А без нее — тоже страшно. У нее, как и у Корделии, были еле заметные круги под глазами и помятое выражение лица.
— Я вот нож взяла, — без энтузиазма объявила Джи А, вытаскивая из-под юбки кухонный, среднего размера нож. — Это если кто-то сунется.
Боже, где он у нее находился? У неё там ремешок, что ли?
— А проблем... Не будет? — неуверенно спросила Корделия.
— Я для самообороны вообще-то, — обиженно протянула Джи А и тут же добавила, — И потом, ты ведь тоже взяла, не так ли? Где он?
— В сумке. — Он и в самом деле там лежал. Вытащить, может, не успеет, но так хотя бы спокойнее.
Джи А молчала недолго, всё же пробормотав себе под нос: «Наверное, я с ума сошла. В школу хожу с ножами, так еще и общаюсь с будущим трупом».
Корделия все услышала, огрызнувшись: «Сама такая».
Раздражение от недосыпа, похоже, подмяло под себя извечную вежливость и учтивость Корделии.
* * *
Гомон школьников, на удивление, убаюкивал Корделию и Джи А, которые были уверены, что будут злы, как черти, от излишнего шума и суеты вокруг.
Наоборот, это создало призрачное и ложное ощущение того, что вчерашнего случая, наверное, даже и не было. Их, или же, правильнее сказать, Корделию, хочет убить глава банды за то причинённое ему неуважение и позор на глазах у всех? Пф-ф-ф-ф, не смешите! Быть не может. Правда ведь?
Показалось. В школьном дворе, в стороне от толпы школьников, вальяжно расположилась на скамье... та самая причина отсутствия покоя у Корделии. А рядом, под боком, льстиво и в то же время даже как-то нагло улыбался какой-то старик.
У Гибсон от ужаса пересохло в горле. Сердце стучало бешено, отбивая чечётку и с болезненным гулом раздеваясь в ушах. Ноги словно стали ватные, настолько, что на них стоять было трудно. Ей казалось, что еще чуть-чуть — и лопнет сердце. Возможно, остальные внутренности тоже.
— Эй, чего застыла? Будто Господина Син У увидела... — Джи А застыла рядом, с отвисшей челюстью и распахнутыми глазами смотря туда же, куда и Корделия. — Вашу мать, да почему?!
У Джи А реакция, несомненно, была намного лучше, чем у Корделии: она отошла от оцепенения и страха быстрее, схватив Гибсон за руку и пулей побежав в здание школы, бесцеремонно расталкивая учеников и пробивая себе путь.
Лишь бы не заметил, лишь бы не заметил, лишь бы не заметил!
Корделия обернулась на ту треклятую скамью, моля Бога о том, чтобы её надежды сбылись.
Глаза уперлись в черные линзы круглых солнцезащитных очков — и даже так Корделия поняла, что он смотрит именно на неё, стоящую среди всех этих учеников совсем рядом у входа. В животе болезненно заныло.
Он заметил!
* * *
Сосредоточиться на уроке было чем-то нереальным: это лживое, но привлекательное чувство покоя, которое поначалу словно укутывало уютным пледом, было жестоко и бесцеремонно разбито тем страшным гангстером, и теперь учебное заведение своими стенами словно давило на мозг.
Корделия слушала учителя в пол-уха, кусая губы, что обычно ей было несвойственно, и смотрела перед собой прямо в чистую тетрадку без единой корейской закорючки. Даже несмотря на то, что выучила алфавит, записи урока она планировала списать у Джи А.
Та, впрочем, на каждой перемене ложилась спать. У Корделии не выходило: на перемене она словно прилипала к окну, с отчаяньем смотря на того гангстера и старика, которые всё ещё сидели на скамье.
— Ты много смотришь на того красивого парня, — сказала, подходя к Корделии у окна, одноклассница с челкой, которая лезла на глаза. — Нравится?
— Нет.
Корделию от этих слов передёрнуло, даже ужасное произношение английских слов не перебило этого ощущения. И когда на уроке физкультуры она осталась одна в классе вместе с Джи А, они наплели историю о том, как же им плохо, поэтому классный руководитель оставил их в покое, Корделия поделилась с ней этим.
— Не обращай внимания, — ответила Джи А, — Ха Юн в нашем классе считается персональным шиппером, сводит всех и вся. Она пыталась свести меня с парнем из параллели, хотя он не мой соулмейт.
— А кто? — Корделия обернулась к Джи А, прекратив писать в тетради.
— Откуда я знаю? — как-то нервно дёрнула плечами Джи А. — Но я не против, чтобы он быстрее нашёлся, от этого серого мира уже тошнит.
— Серого мира? — брови Корделии сочувственно нахмурились. — Так знак соулмейта у тебя?
— Да. И я думаю, что это несправедливо. Почему две души одновременно не могут видеть мир серым до встречи друг с другом? Почему лишь одна, а второй приходится, опираясь на собственные чувства, пытаться понять, правда ли, что этот человек — его судьба? — Кулак с грохотом опустился на парту. — Несправедливо! Я не хочу одна всё это терпеть!
Корделия ничего не сказала: она видела мир таким, какой он есть, потому что серым мир видела лишь её родственная душа — эх, нашлась бы она поскорее, — поэтому сказать что-то не решалась. Лишь молча протянула наушник Джи А, приглашая послушать песню вместе.
Я хотел быть как светлячок,
Но всего лишь червячок.
Не смотрите на меня свысока,
Всё равно я сияю, как звезда!
— Мне, по-твоему, семнадцать или шесть? — не дослушав, прервала песню Джи А.
— Прикольная ведь, — обиженно протянула Корделия.
— Самая худшая в моей жизни.
Настроение поднялось более-менее, и к окну Корделия больше не подскакивала, потому что внутри что-то шептало, что он всё ещё там. Только он, про старика — ничего.
И тут же испортилось, когда Джи А вновь заговорила о главе «Больших Шишек», непонятно зачем сказав Корделии его имя.
Син У.
Син У.
Син У.
На самом деле, Корделии казалось, что ей жилось намного лучше, пока она не узнала этой информации. Серьезно, зачем ей знать его имя? Так оно ещё и крутится в голове, словно где-то пластинка заела.
Син У.
Син У.
Син У.
И всё же, не вытерпев, она подошла к окну, чтобы открыть его, было нестерпимо душно. И физкультура должна была вот-вот закончиться, хотелось посмотреть на одноклассниц, играющих в волейбол в школьном дворе.
Страшного ганг... То есть, Син У она не увидела. Внутри что-то упрямо твердило, что он всё ещё тут, но его нигде не было видно — на скамейке сидел лишь тот старик. Может, они родственники?
— Виновата во всём толпа, — пробурчала она, подставив ветру бледное лицо. — Если бы они так не толпились, то я ни в кого не влетела бы, и всё было бы нормально.
В груди неприятно посасывало, как обычно бывает перед трудной контрольной. Вздохнув, отошла от окна, дёрнув рукой так, что задела локтем маленький термос с открытой крышкой, полный горячей воды.
Раз, два, три!
Слышится чей-то вскрик и яростные ругательства на корейском. Живот начал болеть с удвоенной силой.
Пальцы дрожали, когда она сжимала край подоконника и жалостливо-испуганно смотрела на ошарашенную Джи А, стоящую рядом.
— Ты в курсе, на кого свою воду вылила? — Голос предательски надломился.
На самом деле Корделии было страшно высовываться, словно она уже знала ответ. Всё в ней буквально орало, что содержимым облили не учителя или ученика, а кого-то другого. Сердце бешено стучало, когда она высунула голову, большими серыми глазами глядя на жертву собственной неуклюжести.
Син У.
Син У.
Син У.
Он сидел на земле под окном, пока вокруг него вертелся тот самый старик, пытаясь помочь. Даже с третьего этажа она видела, что его спина была ярко-красная от ожога.
Внутри всё забилось в панике, когда он задрал голову, смотря вверх. Линзы очков угрожающе поблескивали на солнце, валяясь на земле, один глаз был зажмурен, а в другом она видела плещущее раздражение и недовольство. Син У зол.
Хотелось заорать в никуда: «Пожалуйста, остановите Землю, я хочу сойти!»
— Ладно с ног сбила, но ты... Ты его... То есть... — У Джи А от ужаса тряслись колени. У Корделии тоже. — Ты его горячей водой облила и ожог оставила!
— Я не хотела!
— Если тебя прирежут, затащив в переулок, сама виновата!
Нож, взятый с собой, теперь казался особенно к месту. Корделии хотелось, чтобы внезапно объявился ее соулмейт, который бы спас её несчастную тушку от этих злых и ужасных бандитов — прямо как в сопливых, милых и облачных романах.
Боже, да почему именно она?!