Последняя из нас
Ликование длилось недолго. Не больше часа. Пока мы с Томасом, глотая горячую похлёбку, сидели у костра и пытались отогреться, а Минхо и Алби (ошеломлённо улыбающийся и бледный, но живой) получали свою долю восторженных похлопываний по спине, по Глейду уже ползли первые шёпоты.
Они начались с Мясников, с их угрюмых взглядов, брошенных в нашу сторону. Потом к ним присоединились несколько Садоводов. Шёпоты становились всё громче, пока их не перестали скрывать.
«...нарушили правило...»«...не Бегуны...»«...поставили под удар всех...»«...а если бы Гривены вырвались, пока Ворота были открыты?..»
Томас сидел, уставившись в свою миску, но я видела, как напряглись его плечи. Он всё слышал. Я тоже. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки, но на этот раз не от страха, а от гнева. Мы только что пережили ночь в аду. Мы спасли Алби. Мы вернулись живыми. И вместо благодарности... это?
Ньют, сидевший рядом со мной, всё время не отпускавший мою руку, сжал её крепче.— Не обращай внимания, — тихо сказал он. — Они напуганы. Они не понимают.
— Они понимают, что мы нарушили закон, — так же тихо ответила я. — И они правы.
Он посмотрел на меня с удивлением. Возможно, он ждал оправданий. Но я их не чувствовала. Мы поступили так, как должны были поступить. Но правила Глейда существовали не просто так. Нарушая их, мы бросили вызов не просто Алби, а самой системе, которая держала это место на плаву.
— Собрание! — прогремел голос Галли, разрезая утренний воздух. — У Хижины Закона! Немедленно!
Вздох, пронесшийся по площади, был полон мрачного ожидания. Все знали, о чём пойдёт речь.
Ньют помог мне подняться. Его лицо было серьёзным.— Что бы ни случилось, я с тобой.
Я кивнула, но внутри всё сжалось. Я посмотрела на Минхо. Он, опираясь на палку, уже стоял, и его взгляд встретился с моим. За одну ночь, проведённую в кромешном аду, между нами возникла странная, необъяснимая связь. Мы не были друзьями. Мы были солдатами, прошедшими одно сражение. Мы видели друг друга на краю. Он видел мой страх, когда я бросилась между ним и Гривеном. Я видела его ярость и самоотверженность, когда он прикрывал наше отступление. Мы больше не были просто «девчонкой-строителем» и «главным Бегуном». Мы были союзниками.
Он коротко кивнул мне, и в его обычно холодных глазах я увидела что-то вроде уважения. Затем он повернулся и, прихрамывая, пошёл к Хижине Закона, явно намереваясь присутствовать при разборе.
Мы с Томасом и Ньютом последовали за ним. Толпа расступалась перед нами, но в их взглядах не было былого восхищения. Были подозрение, страх и осуждение.
У Хижины Закона уже собрались почти все обитатели Глейда. Алби, бледный как смерть, но с ясным взглядом, сидел на импровизированном троне из корней. Рядом с ним стоял Галли, пунцовый от гнева.
— Тишина! — крикнул Галли, когда все устроились. Его глаза выжгли меня и Томаса. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить вопиющее нарушение наших законов! Двое жителей, не являющихся Бегунами, самовольно проникли в Лабиринт после сигнала к закрытию Ворот! Они поставили под угрозу не только свои жизни, но и жизни всех обитателей Глейда!
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание толпы.— Правила существуют не для забавы! Они написаны кровью тех, кто их нарушил! Мы только что изгнали одного безумца, а эти двое... эти двое сознательно совершили тот же поступок!
— Они спасли мне жизнь, Галли, — тихо, но чётко сказал Алби. Его голос был слабым, но властным.
— Твою жизнь, которую ты рискнул, отправившись в Лабиринт с Минхо! — парировал Галли. — И мы благодарны за их храбрость! Но храбрость не отменяет безрассудства! Что, если бы Гривены прорвались через Ворота, пока они были открыты? Что, если бы их поступок стал примером для других? Мы живём здесь только благодаря дисциплине! Без неё мы все умрём!
В толпе послышались murmurs of agreement. Галли, как всегда, бил в самую больную точку — в страх.
— Они не Бегуны! — продолжал он. — Они не обучены! Они — зелёные! И они проявили неподчинение! В нашем мире это смертный грех!
— Я предложил им стать Бегунами, — раздался новый голос. Все обернулись. Это говорил Минхо. Он стоял, опираясь на палку, его лицо было спокойным. — Обоим. Они прошли испытание, которое не проходил никто из ныне живущих Бегунов. Они провели ночь в Лабиринте. И выжили. Они проявили хладнокровие, смекалку и отвагу. Я ручаюсь за них.
Тишина, воцарившаяся после его слов, была оглушительной. Минхо никогда ни за кого не ручался. Его слово здесь значило больше, чем слово любого другого.
Галли был ошеломлён, но ненадолго.— Ты... ты обезумел от ран, Минхо! Девчонка? Бегун? Это смешно!
— Та «девчонка», — холодно произнёс Минхо, — бросилась между мной и Гривеном, отвлекая его, пока я не нашёл слабое место. Она не дрогнула. А этот «зелёный», — он кивнул на Томаса, — нёс на себе Алби половину пути, не сломившись. Я видел обученных Бегунов, которые теряли рассудок от меньшего. Они справились. Они заслужили право.
— Право на что? На особое положение? — взорвался Галли. — На то, чтобы быть выше закона?
— Закон должен иметь исключения, когда на кону стоят жизни! — твёрдо сказала я, не в силах больше молчать. Все взгляды устремились на меня. — Мы видели, что Алби и Минхо в беде. Мы могли помочь. И мы помогли. Да, мы нарушили правило. Но каков был быAlternative? Оставить их умирать? Разве это не противоречит самому духу Глейда? Мы — сообщество. Мы должны помогать друг другу!
— Помогать, подчиняясь правилам! — рявкнул Галли. — Иначе — хаос!
Спор разгорался. Толпа разделилась. Одни кричали, что мы герои, другие — что безрассудные преступники. Алби сидел с закрытыми глазами, его лицо выражало крайнюю усталость. Он должен был принять решение.
В этот момент Ньют, до сих пор молчавший, шагнул вперёд.— Я тоже ручаюсь за них, — сказал он, и его тихий, но чёткий голос заставил всех замолчать. — И не только как за потенциальных Бегунов. Я ручаюсь за них как за часть нашего общества. Они доказали свою преданность не словами, а поступками. Наказывать их — значит послать всем нам сообщение, что спасать друг друга — преступление. Разве ради этого мы здесь? Чтобы выживать в одиночку? Или чтобы быть братьями?
Его слова повисли в воздухе. Он говорил не как воин, не как лидер, а как голос разума. Голос той самой человечности, которую Глейд рисковал растерять в борьбе за выживание.
Галли открыл рот, чтобы возразить, но его опередил оглушительный, знакомый и ненавистный звук.
Дзинь-дзинь-дзинь.
Металлический лязг лифта.
Все замерли, ошеломлённые. Взгляды от Алби, от нас, переметнулись к металлическому ящику в центре поляны. Он только что был здесь вчера. Он не мог вернуться снова. Это было невозможно.
— Что... — прошептал кто-то. — Но... это же не день припасов...
Лифт стоял, издавая лёгкий гул, словно моторы ещё работали. Дверь была закрыта.
— Новый... новый гринни? — неуверенно произнёс Джеф.
— Два дня подряд? — кто-то ещё добавил. — Этого никогда не было!
Алби попытался подняться, но застонал и рухнул обратно. Галли, забыв на время о нашем споре, жестом подозвал нескольких Мясников. Они окружили лифт с оружием наготове.
— Ньют, со мной, — бросил Галли.
Ньют отпустил мою руку, его лицо стало сосредоточенным.— Оставайся здесь.
Он и Галли подошли к лифту. Остальные затаили дыхание. Нарушение графика, прибытие Томаса, наша вылазка, а теперь это... это чувствовалось как предвестие чего-то огромного и страшного.
Галли кивнул Ньюту, и они вдвоём, упираясь, отодвинули тяжёлую дверь лифта.
Внутри, на холодном металлическом полу, лежала девушка.
Она была без сознания, одета в ту же серую робу. Но в отличие от моих светлых волос или короткой стрижки Томаса, её волосы были длинными, чёрными как смоль, и волнистыми. Они раскинулись вокруг её головы тёмным ореолом, резко контрастируя с бледностью её кожи. Лицо с острыми, почти хищными чертами казалось удивительно хрупким.
Ньют и Галли спрыгнули внутрь. Ньют присел рядом с ней, проверяя пульс.
И в этот момент её глаза резко открылись.
Они были тёмными, почти чёрными, и полными такого животного, первобытного ужаса, что по моей коже пробежал холодок. Она уставилась в пространство перед собой, её губы задрожали.
И затем она прокричала. Не своё имя. Не мольбу о помощи. Она выкрикнула одно-единственное слово, которое прозвучало как обвинение, как приговор, отозвавшись эхом в звенящей тишине:
— ТОМАС!
И её глаза снова закатились, она обмякла, погрузившись обратно в беспамятство. Длинные чёрные волосы разметались по металлическому полу, как траурный шлейф.
Леденящая тишина воцарилась на площади. Все смотрели то на безжизненное тело девушки, то на Томаса, который стоял с лицом, вырезанным из мрамора. Он смотрел на неё с таким шоком и непониманием, будто увидел призрака.
— Она... она знает меня, — прошептал он. — Но как?...
Ньют, всё ещё находясь в лифте, осторожно разжал пальцы девушки. В её сжатой ладони был смятый клочок бумаги. Он бережно вытащил его и развернул.
Его лицо побледнело. Он поднял глаза, сначала на Алби, потом на меня, потом на Томаса. В его взгляде был ужас, превосходящий всё, что я видела у него раньше, даже когда я бросалась в Лабиринт.
— Ньют? — тихо позвал я, делая шаг вперёд. — Что там?
Он медленно поднялся и вышел из лифта. В его руке дрожала та самая записка. Он посмотрел на собравшихся, его голос, когда он заговорил, был хриплым и сломанным.
— Здесь... здесь что-то написано.
— Что? — нетерпеливо спросил Галли. — Что написано, Ньют?
Ньют перевёл дыхание и прочёл вслух, слово за словом, и каждое слово падало как молоток по наковальне:
«ОНА — ПОСЛЕДНЯЯ. ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ ВАС ВСЕХ».
Наступила мертвая тишина. Абсолютная. Никто не дышал.
«Последняя из вас всех».
Слова висели в воздухе, ядовитые и необъяснимые. Они не предвещали ничего хорошего. Только конец. И эта девушка с длинными чёрными волосами, назвавшая имя Томаса, была его вестником.
Я посмотрела на Ньюта. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела не просто страх за меня. Я увидела страх за всё, что он знал. За Глейд. За наше будущее.
И в этой тишине, под пристальными взглядами всего Глейда, под весом этой зловещей записки и этой таинственной девушки, наше с Томасом наказание внезапно показалось таким ничтожным, таким незначительным.
Настоящая буря только начиналась.