Запертые
Оглушительный лязг металлической двери отозвался в тишине комнаты, словно похоронный колокол. Звук был окончательным, не оставляющим пространства для надежд. Он был физическим воплощением той ловушки, в которую мы попали.
На секунду воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием. Мы стояли посреди своего нового убежища — бетонной коробки с пятью двухъярусными койками, — и этот звук навсегда отделил «до» от «после». До — это был страх, ярость и отчаянная попытка Томаса прорваться к Терезе. После — это была холодная, тошная уверенность: мы снова в клетке. Просто решётки стали прочнее и незаметнее.
Первым нарушил молчание Минхо. Он, не говоря ни слова, резко развернулся, подошёл к двери и ударил по ней ребром ладони. Глухой, бессмысленный стук лишь подчеркнул её массивность. Он приложил ухо к холодной поверхности, прислушиваясь к отдающимся в коридоре шагам охраны. Через мгновение он отшатнулся, его лицо исказила гримаса ярости и бессилия.
— Заперты, — его голос прозвучал хрипло и бесстрастно, констатируя очевидный и от этого ещё более невыносимый факт. — Ни щеколды, ни засова. Электромеханический замок. Слышно, как щёлкнуло.
Томас, всё ещё бледный и дрожащий от недавней борьбы, медленно сполз по стене на пол, уронив голову на колени. Его плечи содрогнулись от беззвучных, давящихся рыданий. Он не просто проиграл схватку с охранниками. Он проиграл её самому себе, своей беспомощности. И где-то там, в этих стерильных лабиринтах, была Тереза, и он ничего не мог для неё сделать.
Ньют, стоявший рядом со мной, тяжело вздохнул. Он не стал подходить к Томасу, не стал произносить пустых утешений. Он просто опустил руку мне на плечо, и его прикосновение, тёплое и твёрдое, было единственной опорой в этом рушащемся мире.
— Хорошо, — тихо, но чётко произнёс Ньют, и его голос заставил всех встрепенуться. Он обвёл взглядом нашу маленькую группу: Томаса на полу, мрачного Минхо у двери, перепуганных Уинстона и Фрайпана, и Джефа, который бесцельно перебирал край своего серого матраса. — Значит, так. Лабиринт был игрой с известными правилами: стены, Гривены, Ворота. Здесь... правила другие. И наша первая задача — их понять.
— Какие правила? — с горькой усмешкой пробормотал Минхо, отходя от двери. — Правило первое: сиди смирно и жди, когда тебя повезут на эту чёртову «ферму»?
Слово «ферма», брошенное тем парнем в столовой, повисло в воздухе, наполняя его леденящим душу смыслом. Никто не знал, что это, но ассоциации были самые жуткие.
— Правило первое, — парировал Ньют, и в его глазах зажёгся знакомый огонёк аналитического ума, который я так любила, — мы не разбегаемся. Мы — стая. Держимся вместе. Обмениваемся любой информацией, даже самой незначительной.
Он посмотрел на Томаса.— Томас. Выдохни. И расскажи. Что ты увидел? Что они говорили, когда тащили тебя назад?
Томас с трудом поднял голову. Его глаза были красными, но слёз уже не было. Теперь в них горел холодный гнев.
— Они... они сказали, что с ней всё будет «хорошо», — он выдохнул слово с таким презрением, что по коже пробежали мурашки. — Что это «дополнительные анализы». Но я видел её лицо, Ньют. Она не сопротивлялась. Она шла... как будто была не в себе. Как зомби.
— А Дженсон? На «допросе»? — спросил я, всё ещё чувствуя на своих губах призрачное тепло поцелуя Ньюта, который теперь казался случившимся в другой жизни.
Томас коротко пересказал свой разговор. Упоминание о возможном импланте в мозгу заставило всех нас встревоженно переглянуться. Мы инстинктивно потрогали свои виски, как будто могли нащупать под кожей инородный предмет.
— Значит, они считают, что мы можем быть... жучками, — заключил Минхо. — Или что мы должны были ими стать. Это объясняет их «повышенный» интерес.
— А эти «фермы»... — Уинстон сглотнул, поправляя очки. — Вы не думаете, что... что они...
— Не думаем, — резко оборвал его Ньют. — Пока у нас нет фактов, мы не накручиваем себя. Страх — их главное оружие. Мы не должны играть по их правилам.
Он подошёл к стене и начал методично простукивать её костяшками пальцев, прислушиваясь к звуку.
— Что ты делаешь? — спросил Джеф.
— Ищу слабые места. Вентиляцию. Что угодно, — без отрыва от дела ответил Ньют. — В Глейде мы научились знать своё убежище до последней щели. Здесь — то же самое.
Мы последовали его примеру. В течение следующих получаса мы исследовали нашу клетку. Стены были монолитными, пол — цельным бетоном. Единственным источником воздуха была вентиляционная решётка под потолком, слишком маленькая, чтобы в неё пролезть. Зеркало над раковиной, как мы и предполагали, оказалось зеркальным стеклом. Минхо, поцарапав его краем пряжки от ремня, подтвердил — скорее всего, с обратной стороны кто-то может наблюдать за нами.
Эта мысль была самой отвратительной. Мы были как животные в зоопарке, за которыми наблюдают скрытые камеры. Каждое наше слово, каждый жест — всё было на виду.
Исследование хоть как-то отвлекло нас от гнетущей реальности. Но когда мы закончили, осознание нашего положения накрыло с новой силой. Мы были в ловушке. Без оружия, без плана, без малейшего понятия о том, что ждёт нас завтра.
Я забралась на свою верхнюю койку, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь ледяной, тяжёлой усталостью. Подо мной, на своей кровати, сидел Ньют, прислонившись лбом к металлической стойке. Его поза выражала такую безнадёжность, что мне захотелось спуститься и снова обнять его.
Внезапно он поднял голову и посмотрел на меня. Его взгляд был усталым, но ясным. Он протянул руку, и его пальцы мягко обхватили мою свисающую с кровати кисть. Это был простой, интимный жест в этом море чужих глаз и подозрений. Жест, который говорил: «Я здесь. Я с тобой. Неважно, что».
Я сжала его пальцы в ответ, чувствуя, как по моей руке разливается тепло. Мы не могли говорить открыто. Не могли позволить себе ещё одну минуту слабости на виду у наших тюремщиков. Но этого молчаливого прикосновения было достаточно.
Томас, наблюдавший за нами из своего угла, тихо вздохнул и отвернулся к стене. Его одиночество в этот момент было почти физически ощутимым.
Фрайпан и Уинстон устроились на своих койках, пытаясь заснуть. Джеф сидел, уставившись в пустоту. Минхо продолжал стоять на посту у двери, его спина была напряжённым, готовым к бою мускулом.
Так мы и встретили нашу первую ночь в Приюте. Не в безопасности, а в заточении. Не с надеждой на спасение, а с тяжёлым грузом новых вопросов и старого страха.
Ложь Дженсона витала в воздухе, густая и удушающая. «ПОРОК» был не внешним врагом, а чем-то гораздо более близким и страшным. А мы были разменными монетами в их новой, чудовищной игре. Игра только начиналась, и мы даже не знали её названия.
Но пока пальцы Ньюта были переплетены с моими, я знала одно — мы не сдадимся. Лабиринт научил нас бороться. А наша любовь, хрупкая и запретная в этих стенах, давала нам причину. Причину выжить, чтобы однажды снова увидеть солнце. Не ночное солнышко в мире стен, а настоящее, яркое и свободное.
---
Тишина в Приюте давила. Не так, как в Глейде. Там ночь была живой — она дышала, шептала, скрипела. Здесь же она была мёртвой. Стерильной. Лишь монотонное гудение вентиляции нарушало эту гробовую тишину, словно чей-то механический предсмертный хрип.
Я лежала на верхней койке, вглядываясь в потолок, утопающий во тьме. Внизу, подо мной, спал Ньют. Я чувствовала его теплое, спокойное присутствие, слышала ровный ритм его дыхания. Это был мой единственный якорь в этом море безумия. Но сегодня даже он не мог унять тревогу, сверлившую мою душу.
«Проснёшься, и всё начнётся заново».Фраза, как заевшая пластинка, крутилась в голове. Голос женщины в белом халате. Добрый. Лживый. Я зажмурилась, пытаясь вытеснить его другим образом. Себя маленькую. Я рисую мелом на кафельном полу. Яблоню. Всегда яблоню. Откуда я знала, как она выглядит? Я никогда не видела настоящих яблок. Или... видела?
Мои мысли прервал звук. Тихий, но чёткий. Не сверху, а снизу. Оттуда, где у стены, прямо под кроватью Томаса, в полу была встроена вентиляционная решётка. Шорох. А потом — приглушённый стук. Металл о металл.
Вся моя сущность, всё моё естество, отточенное в Лабиринте, мгновенно натянулось, как струна. Я затаила дыхание, медленно, бесшумно свесившись с койки, чтобы лучше видеть.
Томас на своей кровати замер, а затем, как тень, сполз на пол и приник к решётке ухом.
Из-под пола, искажённый металлом, донёсся шёпот.— Эй... Томас... Ты здесь?
Незнакомый голос. Молодой. Напряжённый.
— Я здесь, — прошептал Томас в решётку. — Кто это? Что тебе нужно?
— Арис. Меня зовут Арис. Я из другого лагеря. Я тут уже почти неделю. Слушай, нет времени объяснять, как я сюда попал. Ты должен кое-что увидеть. Сейчас.
«Увидеть». Это слово заставило моё сердце учащённо забиться. В нём была та же опасная искра, что когда-то тянула меня к Воротам.
— Увидеть что? — в голосе Томаса послышалось знакомое мне сочетание страха и того самого, неутолимого любопытства, что гнало его вперёд.
— Тела, Томас. Они привозят тела. В последнюю секцию. Я пытался пробраться, но у меня не вышло. Там усиленная охрана. Но я видел, как их завозят. Закрытые мешки... — голос Ариса дрогнул, и по моей коже пробежали мурашки. — Мне нужна помощь. Ты должен это увидеть своими глазами.
Тела. «Ферма». Это слово, брошенное в столовой, вдруг обрело жуткую, осязаемую форму. Чёрные мешки. Без колебаний я сползла с койки. Пружины тихо взвизгнули. Томас резко обернулся, и в полумраке я увидела, как блеснули его широко раскрытые глаза.
— Коди? — в его шёпоте прозвучал немой упрёк. — Возвращайся спать. Это не твоё дело.
Гнев, внезапный и острый, кольнул меня. Не его опека. А его уверенность, что он может решать, что моё дело, а что нет.
— Всё, что происходит здесь, — моё дело, — выдохнула я, опускаясь на колени рядом с ним. Холод бетонного пола сразу просочился сквозь тонкую ткань брюк. — Если там что-то, что касается всех нас, я должна это знать. Я иду с тобой.
— Девчонка? — снизу донёсся удивлённый шёпот Ариса. — Ты уверен, Томас? Шахта узкая.
Томас посмотрел на меня. Не как на «Светлячка», не как на хрупкую девушку, которую нужно защищать. Он посмотрел на меня как на равную. Как на ту, что прошла с ним сквозь ад Лабиринта и не сломалась. И в его глазах я увидела решение.
— Она идёт, — коротко кивнул он в решётку. — Что делать?
— Решётка на защёлках. Снимите её, — быстро затараторил Арис. — Шахта тесная, но пролезть можно. Ползите прямо, потом на второй развилке — левее. Она выведет к решётке под потолком в коридоре возле той самой секции. Я буду ждать там. Только тихо, чёрт возьми! Я тут неделю, и они ни разу не проверяли шахты, но лишний шум ни к чему.
Безумие. Чистейшей воды безумие. Но разве наша жизнь с самого начала не была им? Томас нащупал защёлки. Раздался лёгкий, скребущий звук, и чёрная квадратная пасть открылась, извергая поток спёртого, пыльного воздуха.
Перед глазами поплыл образ. Тёмное, тесное пространство. Холодный металл под щекой. Оглушительный лязг, от которого дрожали кости. Лифт. Я снова там. Первое пробуждение. Пустота в памяти. Страх. Почему я помню этот ужас так ярко, но не могу вспомнить лицо матери? Почему яблоня?..
— Я первый, — голос Томаса вырвал меня из водоворта воспоминаний. Он бесшумно нырнул в отверстие и исчез во тьме.
Я сделала глубокий, дрожащий вдох и последовала за ним. Внутри было тесно, пыльно и очень холодно. Металл стен леденил кожу даже сквозь одежду. Приходилось ползти по-пластунски, отталкиваясь локтями и коленями, чувствуя, как пыль забивается в нос и горло.
— Прямо, — впереди донёсся приглушённый голос Томаса. — Потом налево.
Мы проползли, как мне показалось, целую вечность. Впереди, в конце туннеля, забрезжил тусклый свет. И вот, в стене шахты показалась ещё одна решётка, на этот раз почти у самого потолка. Возле неё, поджав ноги, сидел парень. Арис. Худощавый, с тёмными волосами и большими, умными глазами, которые в полумраке казались бездонными. Он выглядел измождённым, будто не спал все те дни, что провёл здесь.
— Тихо, — он поднёс палец к губам, и его взгляд был серьёзным. — Смотрите.
Мы втроём, как птенцы в гнезде, прильнули к холодным металлическим прутьям. Отсюда, сверху, открывался вид на часть ярко освещённого белого коридора. Словно сцена в театре абсурда.
И вот, на сцене появились актёры. Двое санитаров в жутковатых защитных костюмах и масках, скрывающих лица. Они катили тележку. На ней лежали чёрные, блестящие мешки. Длинные. Человеческой формы. Молнии были застёгнуты.
Ледяная волна прокатилась по моему телу. Я непроизвольно вжалась в холодную стенку шахты, пытаясь стать меньше, невидимой. Горло сжалось.
— Тела, — прошептал Томас. В его голосе не было ужаса. Была холодная, отточенная ярость. — Откуда? Кто они?
— Не знаю, — так же тихо ответил Арис. Он смотрел вниз пустым взглядом. — Я уже неделю наблюдаю. Они привозят их каждую ночь. Всегда в эту последнюю секцию, в конец коридора. Дверь туда с биометрическим замком, просто так не пройти. Я пробовал подобраться вчера — чуть не попался.
Тележка с её жутким грузом медленно скрылась за поворотом. Санитары последовали за ней. Коридор снова опусте, залитый неестественно ярким, безжалостным светом.
Мы сидели в гробовой тишине, трое детей в бетонных недрах учреждения, которое должно было нас «спасти». И глядели на пустоту, которая была страшнее любого Гривена. Потому что за этой пустотой скрывалась правда. Правда о нас. О «Ферме». О том, что такое ПОРОК на самом деле.
И мы уже не могли отступить. Мы должны были её узнать. Какой бы ужасной она ни была.Обратный путь по вентшахте показался вечностью. Каждый шорох, каждый скрежет моей одежды о металл казался оглушительно громким. В ушах всё ещё стоял гул от того, что мы видели, а в ноздрях — призрачный запах пыли и смерти. Картина этих чёрных, блестящих мешков выжигалась на сетчатке глаз.
Томас двигался впереди меня с лихорадочной поспешностью, и я понимала его. Каждую секунду в этой узкой, тесной гробнице мы рисковали быть обнаруженными. Арис, пропустив нас вперёд, остался где-то сзади, чтобы задвинуть решётку на своём конце и замести следы. Его последний шёпот — «Найду вас завтра в столовой» — прозвучал как клятва.
Когда я, наконец, выбралась из чёрного провала в нашу комнату, дрожь пробегала по всему моему телу, не унимаясь. Томас, его лицо было бледным и напряжённым, молча и быстро защелкнул решётку на место. Мы переглянулись в темноте — короткий, полный понимания взгляд. Мы были сообщниками теперь. Хранителями ужасной тайны.
Я бесшумно взобралась на свою койку, чувствуя, как холод металла проникает сквозь тонкий матрас. Сердце колотилось где-то в горле. Я прислушалась. Снизу доносилось ровное, спокойное дыхание Ньюта. Он спал. И часть меня безумно завидовала этому неведению. Другая часть — та, что только что видела чёрные мешки, — жаждала его спокойной силы, его рассудительности.
Сон не шёл. Я лежала и смотрела в потолок, пока тёмные стены не начали медленно светлеть, пропуская тусклый утренний свет из-за двери. Звуки стали громче — тяжёлые шаги патруля в коридоре, приглушённые голоса. Приют просыпался.
Когда зазвенел резкий, бездушный сигнал подъёма, я почувствовала себя так, будто не спала вовсе. Каждое движение требовало усилий. Я сползла с койки и увидела, что Ньют уже сидит на своём матрасе, его светлые волосы взъерошены, но глаза, как всегда, ясные и внимательные. Он посмотрел на меня, и его взгляд сразу же стал пристальным.
— Ты не спала, — констатировал он тихо. Это было не вопросом.
Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Как я могу рассказать ему об этом здесь, в этой комнате, где каждое наше слово, возможно, слышат?
Мы умывались ледяной водой из раковины, строили свои койки с казённой аккуратностью. Всё это время я чувствовала на себе его взгляд. Он ждал. Он знал, что что-то произошло.
И вот, когда нас повели на завтрак, он нашёл момент. Толпа двигалась по коридору медленно, уныло. Ньют ловко прижал меня к стене, пропуская вперёд нескольких человек, и мы оказались в небольшом кармане относительного уединения, на секунду отстав от основной группы.
— Что случилось, Коди? — его вопрос прозвучал прямо в ухо, шёпотом, полным тревоги.
Я посмотрела на него, на его тёмные, полные заботы глаза, и всё во мне рвалось наружу. Страх, ужас, гнев. Я не могла нести это одна.
— Ночью, — начала я, и мой голос дрожал. Я говорила быстро, обрывисто, вполголоса, в такт нашему шагу. — К нам пробирался парень. Арис. Через вентиляцию. Он тут уже неделю. Он показал нам... он показал нам, куда они каждую ночь отвозят тела. Чёрные мешки, Ньют. Как... как на «ферму».
Я чувствовала, как его рука, лежавшая на моей спине, чтобы направлять меня в толпе, на мгновение застыла, а пальцы впились в ткань рубашки.
— Тела? — он прошептал, и его лицо стало каменным. — Ты уверена?
— Я видела их своими глазами. Мы с Томасом. Мы ползли по вентшахте. Мы видели, как санитары везут их в последнюю секцию. Арис говорит, дверь туда с биометрическим замком. Охрана.
Мы вошли в столовую. Гул голосов, звон посуды. Мир продолжал жить своей обычной жизнью, а мы несли в себе знание, которое переворачивало всё с ног на голову. Мы сели за наш стол. Томас был уже там. Он встретился со мной взглядом, и в его глазах я прочитала тот же вопрос: «Рассказалa?»
Я едва заметно кивнула. Томас перевёл взгляд на Ньюта, который молча изучал своё блюдо — безвкусную овсяную кашу.
Завтрак прошёл в гнетущем молчании. Даже вечно болтливый Джеф и вечно недовольный Фрайпан чувствовали напряжение. Минхо, сидевший напротив, бросал на нас колючие, вопросительные взгляды, но не спрашивал ни о чём. Он понимал — не время и не место.
Когда завтрак закончился, и нас снова построили, чтобы вести на «занятия» — что бы под этим ни скрывалось, — Ньют снова оказался рядом.
— Мы поговорим позже, — тихо сказал он. — Найдём способ.
«Занятия» оказались ещё одной формой унижения. Нас заставили проходить бессмысленные компьютерные тесты на реакцию и логику, а потом — изнурительные физические упражнения под присмотром безразличных инструкторов. Всё это время я чувствовала себя подопытным животным. Их взгляды, их пометки в планшетах... они изучали нас. И теперь я знала, что может случиться с теми, кто не прошёл их «отбор».
Наконец, наступил «час отдыха». Нас загнали в нашу комнату. Дверь с привычным лязгом закрылась. Мы снова были в клетке, но теперь эта клетка казалась намного теснее.
Минхо сразу же подошёл к нам с Томасом.— Ладно, — его голос был низким и опасным. — Что за спектакль? Вы оба выглядите так, будто видели призрака.
Томас коротко, вполголоса, пока я пристально следила за дверью и зеркалом, пересказал то, что мы видели. Лицо Минхо становилось всё мрачнее. Уинстон, подслушавший разговор, побледнел и снял очки, чтобы протереть их дрожащими пальцами. Фрайпан мрачно выругался себе под нос. Джеф просто сидел, широко раскрыв глаза.
— Значит, «ферма» — это не метафора, — прошипел Минхо, сжимая кулаки. — Они избавляются от тех, кто им не нужен. Или... используют их для чего-то.
— Мы должны узнать, что там, — сказал Томас. Его глаза горели. — Арис и я... у нас есть идея. Нужно создать отвлекающий манёвр. Шум в другом конце коридора, чтобы отвлечь охрану от той двери. Хотя бы на минуту.
— Это безумие, — покачал головой Уинстон. — Нас поймают!
— А если не поймают? — парировал Томас. — Если мы узнаем, что они там скрывают, это может быть нашим единственным шансом. Нашим оружием против них.
Начался жаркий, но тихий спор. Ньют молча слушал, его взгляд был прикован к полу. Он всё обдумывал, взвешивал. Я смотрела на него и чувствовала, как моё собственное бешеное сердцебиение постепенно утихает. Его спокойствие было заразительным.
Внезапно он поднял голову.— План может сработать, — тихо сказал он. — Но для этого нужна идеальная координация. И нам нужно больше информации от Ариса. О расписании охраны. О камерах. Без этого — это самоубийство.
Все замолчали, глядя на него. Ньют всегда был голосом разума. И сейчас его слова внесли столь необходимую ясность в наш хаос.
— Значит, ждём встречи с Арисом, — заключил Томас. — В столовой, во время ужина.
Решение было принято. Обсуждение стихло. Минхо отошёл к двери, снова встав на свой невидимый пост. Остальные разбрелись по койкам, погружённые в мрачные мысли.
Я подошла к раковине, чтобы попить воды. Ко мне тут же подошёл Ньют. Он встал рядом, делая вид, что поправляет рукав. Мы оба смотрели в зеркало, видя там наши бледные, уставшие отражения.
— Спасибо, — тихо сказала я, имея в виду всё: и то, что он выслушал, и то, что не назвал нас с Томасом идиотами, и его спокойную поддержку.
— Тебе не нужно благодарить меня за это, — так же тихо ответил он. — Никогда. Мы — стая. Помнишь?
Я кивнула, глядя на его отражение. В его глазах была не только решимость. Была ещё и боль. И что-то неуверенное, чего я раньше не видела.
— Коди, — он назвал моё имя так мягко, что по моей коже пробежали мурашки. — То, что происходит... всё это... это напоминает мне, что наше время здесь может быть ограничено. Этими стенами. Или... чёрными мешками.
Он сделал паузу, подбирая слова.— В Лабиринте я боялся подойти к тебе ближе. Боялся сказать что-то. Потому что думал, что у нас впереди вечность. Что мы успеем. Сейчас... сейчас я понимаю, что это была глупость. Каждая минута может быть последней.
Я перевела дух, понимая, к чему он клонит. Моё собственное сердце забилось в унисон с его словами.
— В вертолёте... и потом, вчера, здесь... ты говорила, что любишь меня, — он продолжал, его шёпот был таким тихим, что я читала его больше по губам, чем слышала. — И я люблю тебя. Всей своей жизнью, всей своей израненной душой. Я думал, что потерял тебя однажды, и это чуть не убило меня. Я не хочу... я не хочу просто быть твоим защитником. Или твоим другом.
Он повернулся ко мне, заслонив собой зеркало, и взял мои руки в свои. Его ладони были тёплыми и шершавыми. Настоящими.
— Я хочу быть с тобой. Официально. Как пара. В этом сумасшедшем мире, где у нас, возможно, нет ничего... я хочу, чтобы у нас было это. Чтобы мы были друг у друга. Всегда. Что бы ни случилось.
Слёзы выступили у меня на глазах. Это было так не вовремя. Так безумно. В мире, где нас могли в любую секунду разлучить, отправить на ту самую «ферму», он просил о любви. И в этом безумии была своя, совершенная правда.
— Ньют, — прошептала я, сжимая его пальцы. — Ты... ты уверен? Сейчас? Со всем, что происходит?
— Именно сейчас, — он покачал головой, и в его глазах зажглась та самая, редкая, сокровенная улыбка, что была предназначена только мне. — Потому что завтра может и не быть. А сегодня... сегодня я хочу знать, что ты — моя. А я — твой. Официально.
Я посмотрела на него — на этого доброго, сильного, сломленного и вновь собравшегося парня, который был моим домом с тех пор, как я себя помнила. Мальчик из белых коридоров. Мужчина, держащий мою руку в аду.
Любовь в этих стенах была бунтом. Была нашим личным сопротивлением против системы, которая пыталась нас обезличить, стереть, уничтожить.
— Да, — выдохнула я, и слёзы покатились по моим щекам, но это были слёзы облегчения. — Да, Ньюти. Я хочу этого. Я твоя. А ты — мой. Всегда.
Он не стал целовать меня. Не здесь. Не на виду у всех. Но он поднёс мою руку к своим губам и на мгновение прикоснулся к моим костяшкам. Это был поцелуй-клятва. Тихий. Сокровенный. Наш.
В этот момент дверь с лязгом открылась, и охранник прокричал, что время отдыха закончилось. Мир снова ворвался в нашу хрупкую вселенную.
Но что-то изменилось. Пока мы строилисb, чтобы снова идти на поводке у наших тюремщиков, я почувствовала, как пальцы Ньюта находят мои. Всего на секунду. Быстрое, твёрдое рукопожатие.
У нас не было колец. Не было свидетелей. Не было будущего. Но у нас было настоящее. И в этом настоящем мы были вместе. Не просто Коди и Ньют. А пара. Команда. И это знание придавало мне сил, которых не было ещё час назад.
Предстоящая битва казалась менее страшной. Потому что теперь я знала — сражаться я буду не одна. И ради чего-то настоящего. Ради нашей любви в мире, построенном на лжи.