Былые стены и солнечные зайчики
Память – странная штука. Иногда она прячет самое важное за семью печатями, а иногда выхватывает из небытия такие яркие, такие живые картинки, что, кажется, до них можно дотронуться.
Одна из таких вспышек озарила мой разум, когда я сидела на своей койке в Приюте, пытаясь заставить себя съесть безвкусную овсяную кашу. Я зажмурилась, и вдруг я снова там. В «Школе Одарённости». Мне семь.
Белый коридор. Бесконечный, сияющий до боли в глазах. Пол такой холодный, что холод просачивается даже сквозь тонкие подошвы моих босоножек. Я сижу на этом полу, прислонившись спиной к холодной стене, и рисую мелом. Снова яблоню. У меня странная одержимость этим деревом, которое я никогда не видела.
Рядом со мной сидит Ньют. Не тот Ньют, которого я знаю сейчас – замкнутый, несущий на своих плечах тяжесть лет, проведённых в Лабиринте. А мальчик. Худощавый, с взъерошенными светлыми волосами и огромными, слишком взрослыми для его возраста глазами. В них живёт постоянная тень, но когда он смотрит на меня, она немного отступает.
Мы молчим. Мы часто молчим. Его присутствие успокаивает меня лучше любых слов.
Вдруг в конце коридора появляется девочка. Она выглядит немного младше нас, лет шести. У неё длинные, почти белоснежные волосы, заплетённые в две аккуратные косички, и такие же светлые, лучистые глаза. В них столько озорства и жизни, что даже эти безликие стены кажутся менее унылыми.
Это Соня.
Она несётся по коридору, её босые ноги шлёпают по кафелю. В руке она сжимает какой-то блестящий предмет – кусочек фольги от шоколадки, редкое и драгоценное сокровище в нашем мире.
– Смотрите! – её голосок звенит, как колокольчик, нарушая гнетущую тишину. – Поймала солнечного зайчика!
Она подбегает к нам и, ловко манипулируя фольгой, направляет на стену блик света. Овальное пятнышко дрожит на белой поверхности.
– Вот он! – Соня смеётся, и её смех такой заразительный, что я не могу сдержать улыбку. – Смотри, Ньют, смотри, Коди!
Она начинает водить зайчиком по стене. Он прыгает, убегает, прячется. Ньют, обычно такой серьёзный, следит за ним взглядом, и уголки его губ дрогнут в едва заметной улыбке.
– Поймай его, Коди! – командует Соня.
Я протягиваю руку, пытаясь накрыть ладонью ускользающий свет. Он обжигает кожу своим призрачным теплом. У меня не получается, и Соня заливается новым смехом.
– Дурочка, его нельзя поймать руками! Его можно только поймать вот так! – она подносит фольгу к моему лицу, и солнечный зайчик прыгает мне на щёку.
Я чувствую его тепло. Мнимое, но такое настоящее в этот миг.
– Видишь? – её светлые глаза сияют победой. – Теперь он твой.
Мы сидим втроём на холодном полу, а Соня заставляет своего солнечного зайчика танцевать для нас. Она рассказывает ему историю о далёком лесе, полном таких же весёлых зайчиков, о тёплом ветре и зелёной траве. Она никогда не видела всего этого, но рассказывает так, будто была там вчера. Она наша маленькая сказочница, наш лучик в этом царстве белого безмолвия.
Ньют молча наблюдает за ней, и в его глазах я вижу странную смесь нежности и грубой, непосильной для ребёнка ответственности. Он всегда смотрит на Соню именно так, будто его главная задача в жизни – защищать этот хрупкий, светящийся огонёк.
Воспоминание тает так же быстро, как и появилось. Я снова в своей серой камере, сжимая в руке ложку с безвкусной овсянкой. По щеке катится слеза. Я не помню, что случилось с Соней. Я не помню, почему мы были разлучены. Но я помню её свет. И я помню, как Ньют смотрел на неё.
И теперь, глядя на него – взрослого, израненного, но всё такого же сильного – я понимаю, откуда в нём эта тихая, несгибаемая сила. Он не просто выживал в Лабиринте. Он шёл через него, неся в себе память о солнечном зайчике и смехе девочки с белыми косами. И теперь он нёс меня.