Птицы

Вчера вечером состоялся долгожданный бой между Оурелом «Орлом» Иглом и Маком «Горой» Брауном, чемпионом подпольных боев Меворби, которые давно уже стали официальными. Около 80% ставок было сделано на победу первого, но старик Мак показал себя на высшем уровне и уже во втором раунде отправил окровавленного соперника в нокаут.

Браун снова доказал, что достоин зваться чемпионом города, но радость его была недолгой. В переулке, по пути домой, двое неизвестных напали на мужчину и нанесли ему семнадцать ножевых ранений, а также сильно избили немолодого бойца.

Когда тело Брауна было обнаружено, мужчина уже был мертв. У него остались жена и дочь, обе сейчас оплакивают погибшего. Полиция ведет расследование, но наш тайный источник сообщает, что шансов на наказание виновных очень мало.

Будем держать вас в курсе событий.

«Глас Народа»

27 июня 1805 год

Самым высоким зданием в городе был Собор Солнца и Луны, построенный еще при Леонарде Богатом. Холодные капли дождя разбивались о камень, врезались в Спара и умирали, не успев насладиться жизнью, на горизонте раскрывалась гноящаяся рана рассвета. Воробей восседал на одной из сотен горгулий, усеивающих собор, как тли усеивают стебель растения. В голове прокручивалась прошедшая ночь и все ее кошмары.

Они вошли в Медпункт за Снегирем, мальчик уложил Тоди на койку и сел на стул рядом, Сорока вжалась в угол, явно не понимая, что произошло, Колибри радостно обнималась с Зимородком, а Козодой в полусонном состоянии восседал у койки Воробушка. Скопа и Фрегат вышли из кабинета, чтобы узнать, нужно ли им что-то и сильно обеспокоились, услышав о Страусе от Колибри. Чуть позже пришел Ворон, за ним вошли Ворона, Грач, Попугай, Альбатрос, Иволга, Фаэтон, Лебедь и Фламинго; еще через какое-то время появился Филин, он вел Стервятника под руку.

Никто не хотел верить в то, что их осталось так мало, почти все дети мертвы, мертвы многие взрослые. Когда Мари не увидела среди живых брата, взор ее направился внутрь, с лица пропала приевшаяся ухмылка, а ранее развязное тело затвердело, превратившись в скорбную статую. Долгое время тишина звенела в ушах, мешая мыслям складываться во что-то осмысленное, каждый был погружен в себя и замкнут в своих думах.

Через какое-то время все они стояли на темной улице без фонарей, по мостовой барабанил похоронный марш дождя, а Гнездо полыхало яркими всполохами пламени, освещая улицы Производственного Района. Феникс сгорал, оставляя после себя бездушный пепел, из которого в будущем возродится. Кто-то видел в пожаре смерть семьи, дома или главного дела всей своей жизни, но у Спара перед глазами было лишь лицо. Одно лицо, которое он любил и не мог забыть. Ранила отравленным клинком… Она должна была предупредить их, должна была рассказать о предательстве. Слова про детей и смерть… Он ее не слушал. Воробей не слушал, не давая Спару даже прислушаться к переливам ее голоса. Кровь колотила в виски, сообщая о наличии яда в ней, сердце отбивало быструю дробь, а легким не хватало кислорода. Все это отвлекало от ее слов сквозь слезы, отвлекало от грохочущих мыслей о предательстве и убийстве. Его Оул…

Выжившие поделились тем, что знали, ее они не видели. Она говорила что-то про детей… Страус привел к детям убийц и вырезал бы всех, не явись туда Воробей с Козодоем. Знал ли он, что Сова не убила Воробья? Вряд ли. Он просто привел наемников в спальни детей, чтобы те их перебили, как скот. Никаких «если», только действия. Правду ли она говорила про детей? Слишком много смертей вокруг.

Оул была всей жизнью Спара, в то время как Воробей жил одной лишь местью. Без нее он потерял большую часть себя, и нечем было заполнить образовавшуюся пустоту.

Той же ночью они перебрались в здание, которое пару лет назад Козодой и Воробей стали обустраивать под второе Гнездо. Жить им предстояло во Втором Поясе, здание имело два этажа, но размерами сильно уступало старому, первый этаж был обустроен под обычный жилой дом, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Очередная ледяная капля разлетелась на сотни капель поменьше, Спар переводил стеклянный взгляд с моста на мост, каждый из которых купался в крови рассвета, напоминая ту ночь, когда у Птиц остановилось сердце. Мысли о смерти грызли его мозг, не оставляя более ничего. Оул умерла той ночью раньше всех, Сова упорхнула, выполнив свое задание. Сама она вряд ли понимала, что все же сделала должное: убила любимого, отравив его одним точным ударом. Безжалостный яд медленно расползался по всему телу Спара, он взял его за руку и неумолимо вел к самой Смерти. Воробей встал на спину уродливой каменной фигуры, всматриваясь в бесконечные поля, что бегут подальше от города, до самого горизонта, напевая свою незатейливую песнь. Песнь простую и понятную, не знающую о жестокости и Смерти, песнь Жизни, не задумывающуюся о собственном конце. Месть отравляла его, а противоядием он считал любовь, оказавшуюся куда более сильным ядом. Этот мир долго гнил под потоками слез людей, населяющих его, гнил Меворби, гнил Спар. Чисты только дети, но и те скоро начинают покрываться ржавчиной. Он испортил Мика в тот момент, когда назвал его Воробушком, в ту ночь, когда забрал его в Гнездо, когда не успел вмешаться.

Жизнь — Ад, из которого нельзя выбраться. Все они вмерзли в вечные льды и обречены на бесконечные муки, но он нашел выход, увидел эту тусклую дверь в ничто. Он отыскал лазейку в заборе Жизни, ограждающем территорию, на которой позволено пастить душам человеческим. Смерть всегда называли антагонистом Жизни, но эта точка зрения ошибочна, ведь Жизнь — не истинный протагонист. На самом деле она играет роль злодея, она заставляет страдать, а Смерть… Смерть нас освобождает, она прекращает страдания, забирает у нас все, оставляя ничего. Больше никаких сожалений, никаких бед, слез, крови, мук и… больше никакой любви.

Потоки ветра игрались с одеждой, как беспризорники на улицах играются с грязью, капли продолжали умирать, напоминая Воробью о ничтожности его жизни среди миллиардов точно таких же. Он — капля, которой пора разбиться о мостовую, его короткий полет подходит к своему очевидному концу. Один единственный шаг отделяет его от пропасти и избавления от гнета Жизни — этого тирана, говорящего всем о своей незаменимости. Ведь на улицах покупают даже не смерть, люди покупают чужие жизни и решают, что с этими жизнями будет. Не жизнь бесценна, а Смерть…

С трудом оторвав тяжелый сапог от каменного горба горгульи, Воробей с силой зажмурил красные от слез веки и шагнул в Вечность. Свобода ударила в грудь, прервав на мгновение дыхание. Все мысли остаются позади, а в будущем ждет спокойствие. Наконец завершится этот бессмысленный бег за мнимыми целями, прервется порочный круг суетности, захвативший человечество своими пустыми обещаниями.

Что-то скользнуло под мышками и натянулось, резкий и болезненный удар в грудь прервал падение в руки освобождению, спина встретилась с неровным камнем стены Собора. Спар повис на веревке. Глаза жгло слезами, рыдания с хрипом вырывались из легких, его трясло. Кто посмел забрать у него последнее, что ему осталось — его выбор? Раньше все хотели его смерти, а теперь они ее предотвращают.

— Дайте мне умереть! — кричал он в сырую пустоту. — Дайте выбрать то, чего я хочу! Хоть раз в моей гребанной жизни!

— Ты не можешь умереть! — стоя на горгулье, кричал Воробушек.

— Могу! И хочу! — рыдал Воробей.

— Ты не имеешь права бросать Птиц, не имеешь права бросать меня!

— Мне больше незачем жить. Моей целью была пустая месть, жажда жестокости, сохранившаяся с малых лет, когда я был глуп. Потом появилась она, и я пустил в сердце надежду, я думал, что нашел то, ради чего жить, ту самую цель.

— Это глупо! Нельзя жить ради чего-то. Живи ради себя самого, не ради мести, не ради Совы, но ради Спара. Живи, чтобы жить, в этом вся суть Жизни, в этом ее смысл.

— Не могу. Я не умею. Всю свою жизнь я боролся за выживание, но все это я делал ради того, чтобы увидеть страх в глазах Льва, когда я перережу ему глотку.

— Если тебе нужна цель, подумай обо мне и своем обещании. Ты обещал, что все будет хорошо, что мы отомстим, а теперь хочешь бросить все и всех, уйти и не сдержать свое слово.

— Предав меня, предав Птиц, Оул забрала у меня все, что было, оставив одну лишь месть. Одну злость.

— Сейчас я вижу слабость. Если она оставила только злость, сделай так, чтобы она об этом пожалела.

— Месть не даст отрады. Она бессмысленна.

— Вся наша жизнь бессмысленна! Я не верю, что тебя видел той ночью, когда умерли родители. Тот Воробей шел к своей цели, а не рыдал из-за потери женщины. Тогда ты был верен себе. Ты не создан для любви, ты создан для Смерти. Мы все созданы для нее, только она существует на самом деле. Она зовет, Воробей, зовет меня, и я пойду на ее зов. Выбор за тобой.

Мик аккуратно перебрался в оконный проем, монотонный шум дождя вскоре скрыл его шаги в темноте, а Спар все висел над пропастью. Внутри не осталось ничего. Или что-то еще теплится в самом центре души? Там разгорается то, зачем он оказался в этом моменте. Лиц родителей он вспомнить не мог, голоса их затерялось среди тысяч других, но та ночь сияла в его глазах всеми своими красками. Как они забивали насмерть отца, как били маму, резали ее ножами и… смеялись. Спар помнил, как один из них потрепал его по голове рукой в окровавленной перчатке и сказал идти на улицы, так как в детском доме жизнь намного хуже. И мальчик побежал. Побежал на пустые ночные улицы, где начал новую жизнь, целью которой была месть, а старую похоронил в том доме, где лежали трупы родителей. В ту ночь родился Воробей, и умер Спар.

Для Воробья не существует любви, он создан лишь для насилия, он создан убивать и нести людям боль, он нужен, чтобы сеять страдания. Оул переубеждала его, вселяла надежду, она давала ему поверить, что он способен любить и быть любимым, но в итоге сама доказала обратное. Спар был рожден для всего этого, но Спара больше нет, он мертв, зато жив Воробей, и с жизнью он прокачивать не собирается. Спар любил Оул, Воробей любил ее, они оба все еще ее любят, но время любви прошло, теперь пришло время насилия и страданий, время боли и Смерти. Пора убивать.

Воробей ухватился рукой за веревку и подтянулся вверх, другая рука нащупала на стене уступ. Он поднимался наверх, прочь от всепоглощающей пучины страха. Он поднимался в мир боли, где больно будет делать он сам. Спар давно мертв, как бы он себя не обманывал, жив только один из них, и ему пора показаться на свет. Ноги соскальзывали, вода заливала глаза, но на лице сияла улыбка, предвещающая многие беды. Воробей, тяжело дыша, перевалился через окно внутрь собора и уставился в потолок. Витиеватая вязь петляла по стенам, рассказывая миру удивительные истории.

Леонард Богатый основал свой город прямо на этом острове, но до него здесь была небольшая деревня, воздвигнутая вокруг небольшого храма Солнца и Луны. Через несколько лет после основания города, сюда явились два загадочных человека. На одном была золотая маска с расходящимися от нее лучами, а на втором — серебряная с полумесяцем на лбу. Оба, если верить книгам, оказались не просто людьми, но обладателями таинственных сил, зависящих от времени суток. Они стали охранять Леонарда, а он велел построить этот самый собор — великое произведение архитектурного искусства. После его смерти страной правила его дочь, Киланна Первая, но двух стражей короля больше никто не видел.

Ученые до сих пор гадают, почему в летописях это здание записано как «Собор», откуда пришла вера в Солнце и Луну, кто были эти двое, какое влияние они оказывали на Леонарда Богатого, но ответы на все эти вопросы мы не узнаем никогда. Время скрыло от нас многое, а от потомков скроет еще больше.

Воробей поднялся на ноги, скинул с себя веревку и медленно зашагал от окна, всматриваясь в древние фрески. На одной было изображено большая красная звезда, а рядом с ней — небольшая голубая. Под двумя светилами высокий и мускулистый мужчина в броне, состоящей из множества деталей и напоминающей горящее пламя, преклонял колено перед мужчиной обычного роста, одетого в похожую броню, — но в голубых оттенках, — и синем плаще. Последний направил сияющий меч на первого и что-то говорил.

На второй фреске был изображен человек в темном плаще с капюшоном и бледной маске, переходящий в корону, зубцы которой выполнены в виде полумесяцев. В глазницах маски клубилась тьма, всматриваясь в наблюдателя всей своей бесконечностью. На коленях у человека лежала сабля, по форме напоминающая убывающий месяц, на ее рукояти покоилась уверенная рука в черной перчатке.

Третья фреска сбивала с толку. На ней была лишь одна фигура. На голову фигуры был накинут капюшон, а лицо закрывала белая, как сам свет, маска, но в глазницах сияли звезды. Плащ развевался на ветру, но под ним не было ничего, только еще большее количество звезд открывалось смотрящему, а на уровне груди, там, где должна быть душа, зияла черная дыра, проминая пространство вокруг себя. Эта фреска была подписана двумя словами: «Черная дыра».

Четвертая была озаглавлена «Нейтронная звезда». И снова в центре стояла фигура, но на этот раз она была одета в пламенеющую броню, а лицо закрывала маска, от которой в разные стороны стремились потоки белого огня. Это нечто сияло столь ярко, что трудно было разглядеть его конечности, но одна единственная деталь выделялась сильнее всего: глаза. Глаза были чернее далекого космоса, и смотрели они сквозь пространство и время, выискивая что-то, чего нам не дано осмыслить.

Воробей спустился по скрипучим ступеням в главный зал, прошел мимо колонн, украшенных переплетениями удивительных узоров и поднял руку, чтобы открыть одну из тяжелых дверей, отделяющих храм от остального мира.

— Уже уходите? — раздалось позади и отозвалось эхом во всем помещении.

Он обернулся и увидел приземистого старичка в черном балахоне с желтым солнцем и белым месяцем на груди, который, зажав под мышкой толстый том, направлялся к нему.

— Вы тут проповедуете? — спросил Воробей.

— Я тут служу Солнцу и Луне, если быть точным. А вы тут служите кому-то постарше моих.

— Не совсем вас понял.

— Вам и не нужно, ваша роль проще. Боги — Высшие — всегда были загадкой для Низших, то есть нас, людей.

— Я не знаток веры.

— Вы правы. Но все же, кому мы должны молиться? Высшим? Рабочим? Может, Служителям? Я выбрал последнее, так куда проще, но вы простыми путями не идете. На вас Ее след.

— Я не знаю никаких путей.

— Но вы идете. Идите, сэр, ваш путь сложен.

Старик развернулся и поковылял вглубь собора, а Воробей толкнул дверь и вышел на улицу. Лужи отражали лучи солнца, пробивающиеся сквозь сизую пелену туч, капли настойчиво пытались пробить собой мостовую, но теперь на их месте он представлял не себя, а других. Все они — лишь капли воды, одной больше, одной меньше, никто не заметит разницы, но Воробей сделает так, что все заметят.

Утро в Меворби — самое тихое время, утром кто-то спит, а кто-то просыпается, но практически никто не шатается по улицам. Это то время, когда можно увидеть город, а не биомассу, его населяющую. Пора возвращаться в Гнездо и браться за работу. Пришло время сделать все самому, без принципов Спара, только методами Воробья.

Мик вернулся в Гнездо и, скинув одежду на пол, завалился в кровать. Горячие слезы обжигали щеки, недавний шрам горел огнем, тело содрогалось в рыданиях. Зимородок проснулся, услышав стук входной двери, поцеловал Колибри в лоб и выполз из кровати. Заглянув в комнату друга, он увидел Воробушка, лежащего на кровати в нижней одежде, мальчик обхватил себя руками и плакал.

— Куда ты ходил? — тихо поинтересовался он.

— В город.

— Ну понятно, что не прогуливался до первого этажа.

— В Собор Солнца и Луны.

— Ого. И что ты там делал?

— Спасал одного дурака, — Мик сел на постели и похлопал ладонью рядом с собой.

— Дурака? — Зимородок сел рядом с другом.

— Воробья.

— Воробья? Что он делал в соборе?

— Зим, иногда ты меня удивляешь.

— Спасибо! — улыбнулся тот. — Но я так и не понял, что он делал в соборе.

— Он убить себя хотел, вот что.

— Ох…

— А я его спас, — Мик смахнул слезы с глаз. — Мы говорили, но что-то внутри вспыхнуло и я наговорил глупостей. Я оставил его там выбирать свою судьбу.

— Если он достаточно умен, чтобы послушать тебя, то скоро придет домой.

— Нет никакого дома, Зим. Гнездо было нам жилищем, крышей над головой, но дома у нас не было. И это не дом. Это просто место, где мы прячемся. Что нам теперь делать? Нас осталось мало, мы потеряли все.

— Мы не потеряли друг друга, — тихо произнес Зимородок, встал и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Мик, сгорбившись, сидел на кровати, но слезы больше не шли, в груди завывала метель, а руки дрожали, то ли от холода, то ли от страха. Он забрался в постель и завернулся в одеяло. Стена, казалось, хочет раздавить его, она надвигалась неспешно и угрожающе. По телу пробежала дрожь, одеяло не спасало от пронизывающего прикосновения холода.

«Не может он нас бросить! Не может — и все тут! Он обещал, что мы отомстим Кошкам, и он должен исполнить обещание! Любовь испортила его, помешала заниматься главным делом! Воробей обязан довести до конца то, что начал», — громом отдавалось в голове Воробушка.

«Нет! Он любит ее. Я не могу так говорить о его любви к ней. Воробей волен выбирать свою судьбу, даже если в результате нарушит свои слова и бросит нас. На залечивание такой раны нужно время. Куда больше времени, чем уже прошло», — ясной зарей растекались мысли Мика.

Мальчик съежился в мягких объятиях прохладного одеяла, мороз пробирал до костей, проникал в душу. «Той ночью я… я убивал людей и не получил серьезных ран. Как такое возможно? Помню, как разозлился, а спустя мгновение уже лежал на койке в медпункте. Козодой и Зимородок рассказали, что было в нашей спальне. В предыдущие вспышки гнева я терял контроль, но не память. Что изменилось в ту ночь? И все таки, я убивал взрослых мужчин. Как я выстоял против такой толпы?»

Вопросы переполняли голову ребенка, внутри которого был заперт убийца. Мик зажмурился и уткнулся лицом в подушку, пытаясь отогнать Воробушка, маячившего где-то вне зоны видимости. Он словно видел его боковым зрением, но стоило повернуться — силуэт исчезал. Что с ним происходит? Почему он делится на двух совсем разных людей? Как такое возможно? Головная боль расколола голову на две равные части, мальчик сильнее вжался в подушку.

Сердце в панике металось в грудной клетке, легкие иной раз прерывали естественный цикл дыхания, головная боль отдавалась по всему телу, глаза стремились вырваться из оков глазниц, а кисти рук неестественно похолодели. Фигура вышла из пределов периферического зрения и надвигалась на мальчика, спрятавшегося в одеяле. Жилистая рука потянулась к нему, холодные пальцы легли на щеку.

— Ты мертв. Мик мертв, — молвила фигура. — Родился я. Родился Воробушек.

От фигуры веяло неведомой угрозой. Она молча гладила мальчика по мокрой от слез щеке, а тот старался как можно сильнее завернуться в одеяло, не двигаться и не дышать. Холодная рука в последний раз скользнула по нежной коже, по шраму в виде буквы «С», полученному, казалось, век назад, и пропала. Сама фигура слилась с темнотой, мальчик глядел в тусклую стену своей спальни, а сон все не шел к нему.

Мик перевернулся на спину и уставился в потолок. Слабый свет заглядывал в окна в поисках крупицы счастья. Сердцебиение и дыхание пришли в норму, холод ушел, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний. Голова соединилась в одну целую часть, боль сдалась и сбежала, дождь с новой силой заколотил по окнам.

Завтрак был скуден. Мик копошился ложкой в миске, Зимородок уже доедал свою порцию, а Колибри уже протягивала ему свою миску, Снегирь с тревогой поглядывал на Тоди, которая так и не прикоснулась к еде, взрослые завтракали за отдельным столом. Перестук приборов заполнял собой все унылое пространство. Атмосфера в новом Гнезде ощущалась бесцветной, все краски сгорели вместе со старым жилищем и телами умерших. Воробушек не мог отделаться от мысли, что среди них еще мог остаться шпион, который не выдал себя той ночью. Кому можно верить? Зимородок сражался вместе с ним, он не знал о нападении; Тоди подверглась изнасилованию, со своим человеком они бы так не поступили, не дали бы Страусу такое сделать; Колибри все это время была с ней и защищала ее; Воробей, Козодой, Ворон, Ворона, Филин и Стервятник, судя по их же рассказам, проснулись от того, что к ним в комнаты проникали наемники; Грач, Лебедь, Фламинго, Альбатрос, Попугай, Скопа, Фрегат, Фаэтон и Иволга находятся под подозрением, кто-то больше, кто-то меньше; Снегирь, несмотря на свое отсутствие в тот момент, сейчас искренне заботится о Тоди; Сорока рассказала, что было у них с ним той ночью, а также она, мол, не знала, что собирается делать Страус, потому никак не могла этому помешать. В итоге под подозрением оказываются почти все. «Воробей однажды сказал, что никому нельзя доверять, но сам доверял всем Птицам, за что все мы и поплатились». Мик оставил ложку в миске и встал из-за стола.

— Ты куда это? — отвлекся от еды Зимородок.

— Да, куда? — рассеянно поддакнул Снегирь.

— Хочу развеяться, — с грустью в голосе промолвил Мик.

— Ладно, — отозвался Снегирь, — только не забудь про обед.

— Если будет аппетит, — сказал Мик на прощание.

Выйдя из столовой, он направился в комнату. Накинув ветхий сюртук, Мик бросил случайный взгляд на рапиру в углу комнаты. Тихий шепот закрался в ушные раковины, головная боль робко подкрадывалась со спины… Встряхнув головой, мальчик отвел взгляд и вышел из спальни.

Закрыв дверь, он всмотрелся в улицу, на которую уже выбирались первые люди. Лужи хранили в себе тяжелые облака, отражая искаженную реальность, мужчина торопился куда-то, разрушая тяжелыми ботинками спокойствие отраженного неба, в воздух поднялась стая птиц, гулкие улицы отражали хлопанье десятков крыльев. Вымокшая насквозь кошка прошмыгнула в затененную подворотню, откуда вскоре выбежала, убегая от своры уличных собак. С каждой минутой серое небо становилось светлее, утро уходило, уступая дню.

Мик спокойно ступал по мостовой, слушая, как отражается от фасадов звук его шагов. Небо напоминало скомканную простыню, ту самую, на которой он пытался уснуть, слушая тихую песню, напеваемую мамой… А потом посыпались стекла. Он не успел понять, что происходит, а спустя мгновение уставился на маму, лежащую в проходе. Из страшной раны ритмично извергалась кровь. Тихие слезы бежали по щекам, оставляя за собой влажные дорожки. Тело не слушалось Мика. Потому что Мика больше не было. В тот момент у него еще не было имени, но он уже знал, кто он такой.

Легкий язычок пламени затеял незатейливый танец у мальчика в груди. Кошки убили его родителей и даже не задумались о судьбе ребенка, они поступали так много лет и поступают до сих пор. Он прекратит это, с Воробьем или без него. Он заставит их страдать, заставит их молить о пощаде, заставит молить о смерти. С той самой ночи это слово стало девизом его жизни, ее ещинственным смыслом.

Лев вышел на улицу, облака все так же заволакивали все небо, не давая солнцу заглянуть в обыденную жизнь. Сейчас оно уже стремилось к горизонту, уступая место луне. Улицы Острова никогда не были многолюдны, но сегодня Меворби спит, даже в порту людей стало меньше. Леопольд медленно двинулся по мостовой, рассматривая окна, в которых уже зажигались огоньки жизни. И все же неплохо вырос город за время их правления, остается только уничтожить все группы и отдельных наемников, чтобы Меворби мог жить спокойно, но нельзя делать это резко, иначе контролируемый пожар превратится в бедствие, взрыв. Птицы оказались сильнее, чем ожидалось, никто из наемников не вернулся, Гнездо сгорело, но нет доказательств смерти всех Птиц. Одна лишь Оул пришла к ним. Лев сдержал слово и отпустил ее семью, но уехать из города им не дал, они еще могут пригодиться.

Рыжее зарево освещало горизонт, напоминая те дни, когда полыхал весь Меворби. Время Войны Банд. В воздухе вдруг закружилось нечто белое, Леопольд выставил ладонь и наблюдал, как тают на ней нежные снежинки — хрупкие, как наши жизни. И такие же чистые, пока не соприкоснутся с грязью этого мира. Каждая снежинка напоминала ему человека — ни одна из них не повторялась, как неповторим человек. И только вместе эти снежинки что-то весят, но вместе с весом они теряют свою идентичность. Печальная судьба…

Подняв голову, Лев направил взор в далекое небо, порождающее подобную красоту, снежинки кружились в понятном только им танце. Сегодня время дождей сменилось временем снега, мир изменился, начав свой цикл заново. Леопольд заметил несколько практически одинаковых хлопьев, падающих вниз. Он снова выставил руку, но эти не желали таять, ведь это были не снежинки…

— Пепел, — прошептал он.

Задыхаясь подбежал один из посыльных Кота.

— Там!.. Там!.. Го-гори…

— Отдышись и говори, — приказал Лев. Что-то в лице этого человека внушало необъяснимое беспокойство.

— Псы! Псы горят! Все мертвы!