Птицы

Любовь любит любить любовь.

Личный дневник Фредерика Свана

Оул, кутаясь в согревающий плащ, пробиралась по сырым улицам к себе домой; дождь стучал по ней сотнями хрупких молоточков, разбивающихся от одного касания, лужи искажали отражение города, погруженного в унылую дрему, сапоги выбивали дробь по мостовой, а зубы сотрясались в холодном вальсе.

Девушка нырнула за дверь и закрыла ее на ключ. Скинув промокший плащ, она повесила его на крючок и скинула сырые сапоги. Углубляясь в квартиру, Оул старалась не издавать шумов, чтобы не разбудить семью, которая спала на втором этаже. Девушка вошла на кухню и едва удержалась, чтобы не вскрикнуть, рука молниеносно метнулась к ножу на поясе, но стоило ей схватить рукоять, как все мышцы свело, — она не могла двинуться. Он сидел за столом, держа указательный палец у губ. Еще какое-то время они молчали, а потом Спар кивком головы, едва заметным в темноте, предложил ей сесть.

Мурашки покрыли ее кожу, страх за близких холодил пальцы. Вдруг он их убил? Он уже уничтожил все банды города, теперь настала ее очередь. Смирившись со своей участью, Оул села на стул напротив него и опустила взгляд на пальцы, сплетенные в узел. К смерти нельзя быть готовой, но можно подготовиться хотя бы к моменту, ей предшествующему. Молчание давило на нее сильнее возможных укоров, ранило глубже любого ножа, отравляло мучительнее самых жестоких ядов, но он так и не проронил ни слова.

Под видимым спокойствием бушевала буря, внутри у него все кипело и ревело, не замедляясь ни на секунду. Она могла сразу рассказать ему о плане Кошек, он бы придумал, что можно сделать, но Оул побоялась сказать, боялась, что он ее отвергнет или даже убьет. Все снова сводится к убийству… Больше в этом городе ничего не будет решаться убийством, ради этого он сотворил все это: горы трупов, реки крови. На багровом пейзаже будет выстроен новый мир, играющий яркими красками жизни, но ему в этом мире места нет, в нем все еще живет прошлое, он — раб Смерти, и останется им до конца своих дней. А она… Спар пришел сюда, чтобы убить ее, убить прошлое, но не мог оторвать руки от стола, глядя на нее, не мог вымолвить ни слова. Думая, что любовь умерла, он встретился с ней лицом к лицу и оказался бессилен.

Лунный свет скромно заползал в недавно вставленное окно, робко очерчивая очертания Оул, сидящей перед Спаром. Он разглядывал тот нос, который любил целовать, смотрел на такие сладкие губы, ровные скулы и погружался в сияющие даже в полной темноте глаза. Ему хотелось броситься к ней и прижаться губами к ее губам, почувствовать ее тепло рядом с собой, почувствовать ее своей и отдать ей всего себя. Чувства поднимались все выше, понемногу выплескиваясь за края и обжигая его изнутри. Он с дрожью вдохнул воздух и дал волю высохшему языку:

— Оул… — запнулся он.

— Я знаю, зачем ты тут, — так же тихо сказала она.

— Ты знаешь…

— Они еще живы? — с беспокойством в голосе сказала она.

— Да, я не… ничего не сделал.

— Прошу тебя, не трогай их, только м…

— Я хочу поговорить, Оул, — перебил он.

— О той ночи?

— О той ночи.

В бледном свете блеснула хрустальная слезинка. Спар собрал ее пальцем с бархатной щечки Оул и долго на нее смотрел, не в силах оторвать глаз.

— У меня много шрамов… — начал он, — но ты оставила самый глубокий… на самом сердце.

— Я боялась… боялась, что ты меня выгонишь или…

— Никакого «или», Оул. Я не смог бы даже злиться на тебя, не злюсь и сейчас. Но все, связанное с тем миром, должно быть стерто. И я буду последним…

— Я готова, Спар. Обещай, что будет не больно.

— Обещаю… — слезы пробиралась по лабиринтам волосков на его щеках.

Спар достал из сумочки одну из множества склянок. Он извлек нож, и она увидела, что в бледном свете луны тот отливает красным. Оул помнила, что там написано, помнила, как дарила ему этот нож совсем недавно… Она крутила на пальце кольцо, которое он вручил ей в тот день, и с горечью в душе вспоминала прошлое, в котором у них все было столь прекрасно. Пробка упала на пол с легким стуком, яд тонкой струйкой полился на алое лезвие, заполняя собой выгравированные буквы.

— Ты не почувствуешь даже порез, — сквозь слезы шептал Спар.

Она протянула ему бледную руку, такую хрупкую и нежную, созданную для любви, которую он собирается убить. Он должен покончить с этим, стереть прошлое, чтобы открыть дорогу будущему, должен убивать, чтобы возликовала Жизнь. Холодное лезвие нависло над теплой кожей, прохладные капельки распадались на десятки копий себя, соприкасаясь с теплом ее тела. Один порез, всего один порез…

— Оул…

— Спар…

— Ты — моя погибель…

Он встал, вогнав нож в стол, и бесшумно вышел из кухни; в темноте щелкнул ключ, две ноты спел ветер на улице, а затем его заткнул легкий стук двери, означающий конец всего, что было до… всего, что было…

Стук каждой капли дополнял общую звуковую картину, которую так старательно вырисовывал дождь на улицах Меворби; каждая лужа, каждый поток, несущий свои воды куда-то — все это создавало неповторимый узор, завлекающий смотрящего и утягивающий его в себя, рассказывающий свою собственную историю, не зависящую от кого-либо, кроме клубящихся туч, сбивающихся в стаи и кружащих над планетой в поиске самих себя. Ленты дорог расстилались между кенотафами домов, открывая перед идущим весь мир, существующий где-то там, за рамками, созданными кем-то, считающим себя Богом, но на деле являющимся ни кем иным, как ничтожным кварком, одним из бесконечности таких же, как он, уверовавших в свое превосходство над остальными. Пространство врезалось само в себя во внутренних углах, осознавая свою завершенность и обособленность тремя измерениями, словно запирающими свободолюбие в маленькой комнатушке размером с кубический метр, в которой нет ни окон, ни дверей, позволяющих хоть изредка выглянуть наружу и распространить себя куда-то еще, кроме знакомых граней, смыкающихся в ребрах этого пустого многогранника, в свою очередь сходящихся в вершинах, напоминающих пространству о его конечности. Человек на таком огромном полотне выглядел ничтожно, он был песчинкой в руках свирепствующей стихии, которая сама была лишь марионеткой в руках чего-то большего, основополагающего, лежащего в основе всего мироздания уже тогда, когда оно еще не было задумано.

Он ступал тягучим шагом с тяжестью в груди по пустынным нитям улиц, собирая одинокие мысли вместе, стараясь выслушать их и выкинуть из головы, словно мусор, который никогда больше не окажется, как бы он ни пытался, тем, чем был изначально, ведь прошлое не вернуть, прежним не стать, а старое не омолодить. Человек не способен вернуться назад по струнке времени, потому он должен ценить те секунды, которые проживает сейчас. Их не становится больше, их количество тает на глазах, но все хотят верить в обратное, обманывают себя, ночами втолковывая себе, что время еще осталось. Но оно уходит, а человек остается один, окруженный несбывшимися мечтами, забытый даже самим собой, укутанный в уютное одеяло оправданий, но слезы осознания струятся по постаревшим ланитам, скатываясь с отяжелевших вежд, и горечь этих слез сковывает горло в немой мольбе. Тогда человек понимает Время, но становится поздно что-то исправлять, остается лишь безрезультатно делиться своим открытием с другими, но никто не послушает его, никто не захочет омрачать свой короткий отрезок осознанием его конечности, но станет считать его бесконечным лучом, вечно стремящимся в будущее.

Он выполнил то, ради чего был создан, к чему стремился почти всю свою жизнь, а теперь пришло время поставить точку, избавить мир от последнего человека из кровавого прошлого города. В Оул Спар видел будущее, она родит детей, воспитает их и проживет счастливую жизнь, станет играть с внуками, забудет все ужасы, которые пережила за эти годы… забудет его… Воробей сделал ей больно, разрушил бедную девочку, любившую его больше собственной жизни, даже слушать ее не мог, не мог ее видеть и думать о ней, все это буквально причиняло ему физическую боль, но сейчас он ушел, оставив Спара расхлебывать все, что наворотил. Он ушел в момент выстрела Мика, забрал все силы, которые держали его на ногах и позволяли не спать неделями, забрал уверенность и злобу. Льва, как и других членов Кошек, похоронили на городском кладбище, где покоятся все знаковые для Меворби люди. Козодой рассказывал, что забрал обессилевшего Спара в Гнездо, где тот и очнулся без воспоминаний о том, что было после выстрела. Очнувшись, он инстинктивно потянулся к Оул, но не обнаружил ее рядом с собой. Позже ему рассказали, что без сознания он был почти двое суток, его накормили и радовались, что Воробей ушел, оставив им их друга. Мик сидел у его кровати почти все это время, но за несколько минут до его пробуждения куда-то ушел, не посвятив никого в свои планы.

С мальчиком случилось что-то странное: он закрылся и стал неразговорчив, а в глазах больше нет того детского счастья, которое там часто сверкало. Всех это очень обеспокоило, они волновались и переживали за Мика, Зимородок заметил, что мальчик перестал откликаться на свое имя и реагирует, только если назвать его Воробушком. Но больше всего Спар думал об Оул, к которой отправился тем же вечером.

Улицы были переполнены людьми, все жители города помогали восстанавливать Меворби, а Попугай занялся тем, чем желал заняться с самого своего приезда — вкладывал деньги в улучшение города, а также занялся банковской системой, начав с прощения кредитов. Мелких преступников отлавливали и сажали в тюрьму, больным и раненым помогали бесплатно, город возрождался из пепла.

Спар понимал, что он потерял Мика. Воробушек в нем победил, он встал на тот путь, которым прошел Воробей, а путь этот не ведет ни к чему хорошему. Но теперь это не его забота, он сделал все, что должен был, осталось совсем немного. Солнце его жизни близилось к горизонту, чтобы взошла луна его смерти, но напоследок он обязан поговорить с Оул.

И вот он идет по пустой ночной улице, а руки неистово трясутся, мысли не просто пролетают перед внутренним взором, они бушуют внутри и сплетаются в причудливые мотки узоров, образующие неразборчивую массу паники. Он не может ее убить, он ее любит. Любит! Но боится… Теперь он боится, что не нужен ей… Он знает, что не нужен… Ноги подкашиваются, капельки слез присоединяются к бесчисленным каплям дождя, а он продолжает идти к своему концу, туда, где все завершится, где поставится та точка, что ознаменует конец его жизни.

Спар последует за Воробьем. Без него он стал никем, он не может так жить, не может без Воробья, а тот зовет его к себе, в далекий мир загробья. Каждый шаг приближает его к смерти, каждое слово, повторяясь, приближает конец материальной жизни и начало жизни вне тела.

А тот мужчина в маске оказался прав. Феникс, возродившийся из пепла — Спар, окончательно убитый в ночь смерти Птиц и превратившийся в пепел, из которого восстал Воробей. Воробушек ступил на путь Смерти и теперь должен превзойти такое чудовище, как Воробей. Тупиковый путь — его треклятая месть, не оставившая от него ничего, кроме пустой оболочки. Рана, которую он пережил дважды… Оул… Он дважды пережил расставание с ней, но второе точно станет последним… Все ответы получили подробности, но так и не получили вопросы. Тупик не имеет будущего, он запирает тебя в моменте и оставляет в ловушке прошлого. Спару не выйти из этого тупика, этот мир для него закрыт.

Луна с трудом выбралась из-за туч, озаряя мир внизу бледным светом своего лика. Неторопливые тени поползли по городу, пытаясь спрятаться от губительного сияния. Перед ним лениво лег слабый силуэт Собора, двери которого словно приглашали внутрь. Спар отворил тяжелую дверь и замер. На кафедре стоял старичок, приютивший тут Воробья и Воробушка, а все остальное пространство было заполнено людьми. Все они внимательно слушали проповедь старика и даже не заметили, как в залу потянулись холодные пальцы уличного воздуха. Мужчина прикрыл дверь и заскользил между стеной и толпой, продвигаясь к дверям, которые выведут его к завершению.

Очутившись в просторном коридоре, через окна которого луна с интересом смотрела на древние фрески, он наконец расслабился, выбросил напряжение как рваную тряпку, некогда бывшую важной его частью. Шаги множились в темных углах, и звук их возвращался к нему. Сначала он хотел попрощаться со всеми, но понял, что тогда не сможет совершить должное, потому написал записку, спрятанную в потайном кармане в рукаве куртки. Все эти люди… Они стали его новой семьей, а он сделал все, чтобы его новая семья могла жить счастливо. Пока в городе военное положение, им управляет Козодой, потом место президента займет тот, кого выберут жители Меворби. Все они пересоберут город, а затем и всю страну, но он этого уже не увидит. Он будет в другом месте, будет свободен от человеческих ограничений, но образ его продолжит жить в людях. Для многих он останется мертвецом, для кого-то будет героем, самым близким людям он запомнится монстром, а для Оул он всегда будет тем, кто сломал ее жизнь. Вот чего стоит спасение будущего, без жертв невозможно победить, но и сладкий вкус победы зачастую оказывается испорчен горьким послевкусием. Победитель перебирает в голове все события прошлого и понимает, сколько потерял ради этой победы, а проигравший уже ни о чем и не думает, он где-то там, далеко… в будущем…

И вот в вечной тишине загорается окно, он подступает ближе, вдыхает сырой воздух, наполняющий его последним ощущением жизни. Как же скоротечно все на свете… Бурный поток несется в неизведанные дали, по пути оставляя опоздавших. Он уже не в силах бежать за ним, ему пора сойти на безмятежном лугу, присесть на гладкий камень и встретить забытье, догоняющее убегающий поток. Им не суждено встретиться, но между ними всегда есть связь в виде отставших капель, однажды пустившихся в полет и обреченных разбиться.

Такие же капли барабанят по каменной спине горгульи, их крики сливаются в общий шум, напоминающий шепот забвения, которое так старательно мчится за безудержным потоком. Оно зовет его к себе, молит подождать, но он не слышит его за собственным грохотом, он никогда не остановится, никогда не услышит голос преследователя, он даже не обернется, чтобы посмотреть, от кого бежит. Может, и нет там ничего? Может, не существует никакого забвения? Что если поток бежит сам от себя, искренне веря в существование преследователя, которого сам же и выдумал? Что если этот цикл рухнет?

Сморгнув эти мысли, Спар взобрался на крепкий подоконник и взглянул вниз, на Меворби, который он изменил. Звезды сияли под его ногами, огни города открывали свои неморгающие глаза на небе; дождь уходил, отдавая мир луне, тишина овладевала окружающей реальностью. Он готов был оттолкнуться и ринуться вниз, в преисподнюю, из которой однажды уже выбрался ради того, чтобы исполнить свой долг. Душа сжалась в точку, он напряг мышцы…

Сзади послышались тихие шаги. Легкая поступь сразу выдала ему пришельца.

— Спар, — ее яркий, как звон сотен колокольчиков, голос разрéзал плотную тишину и врéзался в него, переворачивая весь его внутренний мир вверх ногами.

Спар замер на несколько секунд, мысли еще несколько мгновений бушевали внутри, но вскоре замедлили свой полет и бесследно исчезли. Он обернулся…