Правила игры

Вторник, половина третьего. Я сижу в библиотеке напротив Лейлы и чувствую себя полным идиотом. Но идиотом счастливым.

Она сегодня такая же, как всегда: серая кофта, пучок, очки. Но я уже знаю, что под этим панцирем — самая смешная, самая умная и самая тёплая девушка в мире. И от этого знания внутри разливается какое-то дурацкое тепло.

Передо мной стоит американо, перед ней — горячий шоколад (я купил, конечно). На столе разложены её конспекты — аккуратные, исписанные мелким почерком, с подчёркиваниями и пометками.

— Итак, — она поправляет очки и строго смотрит на меня, — экзамен по истории искусства. Что ты знаешь?

— Что "Мона Лиза" — это девушка с загадочной улыбкой, — честно говорю я. — И что её нарисовал кто-то там.

— Кто-то там, — повторяет она с непроницаемым лицом. — Леонардо да Винчи, если быть точным.

— А, точно, — киваю я. — Черепашка-ниндзя.

Она замирает. Смотрит на меня. А потом начинает смеяться. Громко, заливисто, запрокидывая голову.

— Черепашка-ниндзя! — повторяет она сквозь смех. — Господи, Джейк, не смей так шутить на экзамене!

— Почему? — улыбаюсь я. — Хочешь сказать, они не похожи?

— Они не похожи! — она вытирает слезы. — Леонардо да Винчи — великий художник, учёный, изобретатель! А черепашка — это просто черепашка!

— Ну, черепашка тоже великая, — пожимаю я плечами. — Я в детстве смотрел.

Она снова смеётся, и я смотрю на неё и думаю: как же мне нравится этот звук.

В этот момент мимо проходит библиотекарша — сухая пожилая женщина с вечно поджатыми губами. Она бросает на нас убийственный взгляд и шипит:

— Молодые люди, это библиотека, а не цирк. Будьте добры потише!

— Извините, — хором говорим мы и зажимаем рты, чтобы не рассмеяться снова.

— Так, — Лейла делает серьёзное лицо, но глаза смеются. — Давай по делу. Итак, эпоха Возрождения...

Она объясняет. Я слушаю. Вернее, пытаюсь слушать, потому что половина времени я просто смотрю на неё. Как она жестикулирует, как хмурится, когда я говорю что-то не то, как улыбается, когда я всё-таки запоминаю правильное имя.

— Микеланджело расписал Сикстинскую капеллу, — вещаю я через полчаса. — Это там, где Бог и Адам пальцами тянутся.

— О! — она удивлённо поднимает бровь. — А ты знаешь!

— Я не совсем тупой, — усмехаюсь я. — Просто притворяюсь.

— Получается убедительно, — парирует она.

Я делаю глоток кофе и вдруг вспоминаю её вчерашние слова. Про отца, про квартиру.

— Слушай, — говорю я осторожно. — Ты в пятницу говорила про переезд. Ты попробовала поговорить с ним еще раз?

Она вздыхает, откидывается на спинку стула.

— Да...но все сложно, — признаётся она. — Но кажется, он начал сдаваться. Сказал, что подумает.

— Это прогресс, — киваю я.

— Огромный, — она улыбается, но в глазах грусть. — Знаешь, он так боится за меня. После мамы...

Она замолкает. Я жду.

— А что случилось с мамой? — спрашиваю тихо.

Она смотрит на меня долгим взглядом. Решается.

— Она погибла, — говорит она. — Когда мне было десять. Несчастный случай. Упала с лестницы в своей студии. А перед этим они с отцом поссорились. И он до сих пор винит себя.

— Мне очень жаль, — говорю я, и это чистая правда.

Она кивает.

— А у тебя? — спрашивает вдруг. — Ты говорил, у тебя бабушка и сестра. А родители?

Я молчу. Смотрю в свою кружку. Почему-то именно с ней хочется быть честным.

— Мама погибла, — говорю я. — Пять лет назад. Её сбила машина. Пьяный богач за рулём.

Она замирает. Смотрит на меня с ужасом в глазах.

— Джейк...

— Он откупился, — продолжаю я, и голос становится глухим. — Адвокаты, деньги, связи. Вышел сухим из воды. А я сидел в зале суда и смотрел, как он улыбается. Как смотрит на нас, на мою семью, как на грязь под ногами.

У неё на глазах выступают слёзы. Она быстро снимает очки, трёт глаза.

— Прости, — шепчет она. — Я не хотела...

— Всё нормально, — я беру себя в руки. Давно уже привык. Почти. — Мне тогда пятнадцать было. Молли девять. Она долго плакала по ночам. А бабушка... бабушка просто сказала: "Жизнь несправедлива. Но мы выживем".

— Вы выжили, — тихо говорит она.

— Выжили, — киваю я. — Я в хоккей пошёл, потому что тренер сказал: будешь бегать — получишь бесплатное образование. А Молли теперь стихи пишет. Хочет стать писательницей.

Она смотрит на меня с таким теплом, что у меня внутри всё переворачивается.

— Ты невероятный, — говорит она. — Ты столько вынес. И остался человеком.

— А кем ещё быть? — пожимаю я плечами. — Собакой?

Она смеётся сквозь слёзы. И опять вытирает глаза.

— Прости, я не хотела раскисать.

— Ничего, — я улыбаюсь. — Ты красивая, когда плачешь. И когда смеёшься. И вообще всегда.

Она краснеет. Опускает глаза. А я думаю: "Правило первое, Слейтер. Твою мать".

— Ладно, — она берёт себя в руки. — Давай дальше учить. У нас ещё куча материала.

— Давай.

Мы занимаемся ещё час. Она объясняет, я запоминаю, мы шутим, спорим, смеёмся. Библиотекарша больше не подходит — наверное, махнула рукой.

Когда я смотрю на часы, уже почти семь вечера.

— Охренеть, — говорю я. — Библиотека скоро закроется.

— Ой, — она тоже смотрит. — Я засиделась. Отец будет волноваться.

Мы быстро собираем вещи. Выходим на улицу. Вечерний Чикаго пахнет весной и бензином. Зажигаются фонари.

— Давай подвезу, — предлагаю я. — Машина тут рядом.

— Не надо, — она качает головой. — Я на автобусе. Привыкла.

— Лейл, — я смотрю на неё. — Ну чего ты как чужая? Я же не маньяк.

Она улыбается.

— Я знаю. Но автобус — это моё. Я люблю смотреть в окно и думать.

— О чём думать? — спрашиваю я.

— О разном, — она пожимает плечами. — О жизни. О людях. О черепашках-ниндзя.

Я смеюсь. Мы идём к остановке. Автобус подходит быстро. Она садится, машет мне в окно. Я машу в ответ.

Стою, смотрю вслед. И думаю: как же так вышло, что эта девчонка стала мне нужна? И что мне теперь с этим делать?

В кармане вибрирует телефон.

Маркус: Бро, ты где? Кайл пирог испёк. Ждём только тебя. Приезжай!

Я смотрю на сообщение и улыбаюсь.

Я: Еду.

Сажусь в машину и еду к Кайлу. Надо переключиться. Надо выдохнуть. Надо перестать думать о ней хотя бы на пару часов.

Получится ли? Вряд ли.

Квартира Кайла находится на верхнем этаже старой кирпичной пятиэтажки в районе, который называют "студенческим гетто". Но внутри у него — рай. Маленькая, но невероятно уютная двушка, которую Кайл сам обустроил. Везде чисто, пахнет выпечкой и еще чем-то домашним. На стенах — постеры старых фильмов и фотографии гор. На подоконниках — цветы в горшках, которые Кайл поливает с какой-то материнской нежностью.

Мы с Маркусом сидим на кухне за маленьким столом, а Кайл колдует у духовки. Перед нами — огромный яблочный пирог, от которого идет пар и умопомрачительный запах корицы. Маркус уже съел два куска и тянется за третьим.

— Ты лопнешь, — лениво замечает Кайл, ставя на стол чайник.

— Я растущий организм, — парирует Маркус с набитым ртом. — Мне нужно.

Я отрезаю себе еще кусок и задумчиво жую. Вкус невероятный. Кайл мог бы открыть ресторан, честное слово.

— Ну рассказывай, — Маркус поворачивается ко мне, жуя. — Как там дочка декана? Растаяла уже?

— Она не ледышка, — отвечаю я, может быть, слишком резко. — Она нормальная. Умная, смешная. Мы просто занимаемся.

— Просто занимаетесь, — тянет Маркус с улыбкой. — Ага, а я просто ем пирог. Для здоровья.

Кайл садится напротив, наливает себе чай. Смотрит на меня спокойно, выжидающе.

— Джейк, — говорит он тихо, — ты как сам?

— Нормально, — пожимаю я плечами. — А что?

— Ты на нее смотришь по-другому, — он отпивает чай. — Я видел сегодня в коридоре. Ты на нее смотришь как... ну, не как на спор.

Я молчу. Внутри все сжимается. Он прав. Я знаю, что он прав. Но признаться — значит признать, что я облажался. Что нарушил первое же правило.

— Это просто игра, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мне нужны деньги. Молли ноутбук нужен, бабушке лекарства. Я не могу просто так взять и отказаться.

— А если она узнает? — спрашивает Кайл. — Если Тайлер расскажет?

— Тайлер не расскажет, — отрезаю я. — Ему нужен спектакль. Он хочет, чтобы я довел дело до конца и получил свои деньги. Если он расскажет раньше — он проиграет.

— Я не про Тайлера, — Кайл ставит кружку. — Я про тебя. Ты сам себя не обманывай.

Я смотрю в окно. За стеклом — вечерний город, огни, крыши. Где-то там сейчас едет в автобусе Лейла, смотрит в окно и думает о чем-то своем.

— Она не такая, — говорю я тихо. — Она видит во мне человека. Не звезду, не капитана, не "мистера популярность". Просто человека. С ней я могу быть собой. Понимаете?

Маркус перестает жечь. Кайл молчит.

— И что ты будешь делать? — спрашивает Маркус.

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Знаю только, что не могу сейчас остановиться. Мне нужны эти деньги. И потом... если я остановлюсь, Тайлер все равно расскажет. Просто из вредности. И тогда она возненавидит меня за то, что я начал. А если я доведу до конца... может, она поймет?

— Или возненавидит еще сильнее, — замечает Кайл.

— Спасибо за поддержку, — усмехаюсь я.

— Я за правду, — он пожимает плечами. — Ты мой друг. Я хочу, чтобы ты был счастлив. А не вляпался в дерьмо.

Мы молчим. Маркус доедает третий кусок и тянется за четвертым. Кайл наливает еще чаю. Я смотрю на них и думаю: как хорошо, что они у меня есть. Единственные, кто знает правду. Единственные, кто не осуждает.

— Ладно, — Маркус нарушает тишину. — Давай пиво. Хочу выйти на крышу, подышать.

Кайл открывает холодильник, достает три бутылки. Потом идет к окну на кухне, открывает его. Оттуда тянет свежим воздухом.

Маркус с энтузиазмом лезет в окно. Я смотрю на него и качаю головой.

— Я тут посижу, — говорю я.

— Боишься высоты? — ухмыляется Маркус.

— Боюсь с крыши упасть перед финалом, — парирую я. — Иди уже.

Маркус исчезает за окном. Кайл закрывает створку, чтобы не дуло, и садится обратно.

— Не хочешь к нему? — спрашиваю я.

— Потом, — он пьет пиво. — Пусть один полазает.

Мы сидим в тишине. Я смотрю на пивную бутылку, кручу в руках.

— Слушай, Кайл, — говорю я. — А ты бы что сделал на моем месте?

Он задумывается. Пьет пиво. Молчит долго, но я привык. Кайл не говорит, пока не обдумает.

— Я бы спросил себя, — говорит он наконец, — что важнее: деньги или она. И если она — то нашел бы другой способ заработать.

— Легко сказать, — вздыхаю я. — Ты видел, сколько стоит нормальный ноутбук? А лекарства? А бабушке я ремонт в ванной обещал сделать.

— Знаю, — кивает Кайл. — Но если ты ее потеряешь из-за денег... ты себе этого не простишь.

Я молчу. Он прав. Но что делать — не знаю.

В окно залезает Маркус, раскрасневшийся и довольный.

— Красота! — объявляет он. — Звезды видно. Вам надо подняться.

— Потом, — отмахиваюсь я. — Слушайте, пацаны. У меня завтра стипендия должна прийти.

— О, — Маркус оживляется. — У меня тоже! Я уже все потратил в мыслях.

— А ты куда? — спрашиваю я.

— Ну, — он мнется, — хотел маме подарок купить. У нее скоро день рождения. И себе кроссовки новые, а то эти уже дышат.

— У меня тоже стипендия, — говорит Кайл. — Отложу. На ресторан коплю.

— А ты, Джейк? — Маркус смотрит на меня.

Я вздыхаю. Стипендия у меня хорошая — за хоккей платят неплохо. Но деньги уходят моментально.

— Я на нуле почти, — признаюсь я. — Ремонт бабушке в квартире сделал. У нее там все разваливалось. Плюс себе ремонт доделывал. Молли книг накупил, куртку новую пообещал. Короче, пусто.

— А стипендия? — спрашивает Маркус.

— Стипендия — это еда и на амуницию, если что порвется, — объясняю я. — Коньки скоро менять надо, уже разношенные. А хорошие коньки — это не мало.

Маркус сочувственно кивает. Он из богатой семьи, но никогда не тычет этим. Наоборот, всегда предлагает помочь, но я отказываюсь. Не люблю быть должным.

— Слушай, — говорит он осторожно, — может, я могу...

— Нет, — отрезаю я. — Сам.

— Упрямый, — вздыхает Маркус.

— Капитаны не берут в долг, — усмехается Кайл.

— Точно, — улыбаюсь я.

Мы сидим, пьем пиво, говорим о всякой ерунде. О хоккее, о девушках, о том, что Маркус опять влюбился — теперь в ту самую злую Хлою.

— Она на меня даже не смотрит! — жалуется он. — Я для нее пустое место.

— Она смотрит, — успокаиваю я. — Просто делает вид.

— Откуда знаешь?

— У меня та же фигня, — признаюсь я. — Лейла тоже сначала колючкой была. А сейчас... сейчас по-другому.

— И что мне делать? — Маркус смотрит с надеждой.

— Будь собой, — пожимаю я плечами. — Рано или поздно она увидит.

— А если не увидит?

— Значит, не твоя, — философски замечает Кайл.

Мы смеемся. И я на минутку забываю о споре, о деньгах, о Тайлере. Просто сижу с друзьями, пью пиво, ем пирог. И чувствую себя почти счастливым.

Почти.

Потому что в голове — она. Ее улыбка. Ее глаза за очками. Ее смех.

И мысль, что все это может рухнуть в любой момент.

КАЙЛ

Я сижу на краю крыши, свесив ноги вниз, и смотрю на огни Чикаго. Город дышит, гудит, живет своей ночной жизнью, а надо мной — бескрайнее небо с россыпью звезд. Отсюда, с высоты пятого этажа, видно далеко. Полосы огней, крыши домов, темная лента реки.

Маркус уже ушел домой — обиженный, злой, но с надеждой в глазах. Джейк тоже уехал — сказал, что завтра рано на лед. А я остался. Люблю сидеть здесь один, когда никто не видит. Думать.

В голове — калейдоскоп событий последних дней. Джейк, который влюбляется, но не хочет признавать. Маркус, который пытается подкатить к этой колючей Хлое. Тайлер, который с каждым днем становится все наглее.

Я чувствую приближение бури. Она висит в воздухе, как запах озона перед грозой. И я не знаю, смогу ли защитить своих друзей, когда она грянет.

Днем на тренировке Тайлер доставал Джейка, как обычно. Скользкие улыбочки, намеки, вопросы:

— Ну как там наша принцесса, Слейтер? Растаяла? Уже купил ей цветы? Или ты по старинке — кепку подарил?

Джейк молчал, сжимал зубы и шайбы так, что те трещали. Я видел, как у него желваки ходят. Еще немного — и он врежет Тайлеру клюшкой. А этого нельзя. Тайлер только и ждет повода, чтобы выбить Джейка из команды.

— Помни правила, Слейтер, — напоминал Тайлер, проходя мимо. — Правило первое: никаких чувств. А ты, я смотрю, что-то размяк.

— Пошел ты, — цедил Джейк, но в голосе не было прежней уверенности.

Я молчал. Но сжимал кулаки.

После тренировки Маркус поймал меня в раздевалке. Лицо у него было такое, будто его машина переехала.

— Кайл, — простонал он, падая на скамейку. — Я крейзи. Я полный крейзи.

— Что случилось? — спросил я, доставая сменную футболку.

— Я нашел ее в соцсетях. Хлою. И написал.

Я замер. Маркус — добряк, душа компании, но в отношениях он как слон в посудной лавке.

— И что она ответила?

Маркус достал телефон, протянул мне. Я прочитал переписку.

Маркус: Привет! Это Маркус, друг Джейка. Мы виделись в коридоре. Ты очень запомнилась.

Хлоя (через час): Запомнился только твой аппетит. Ты съел три куска пиццы за перемену.

Маркус: Это был не я! Это был мой внутренний голод!

Хлоя: Твой внутренний голод — ходячий стереотип о спортсменах. Ешь, спи, играй в хоккей. Еще и подкатываешь стандартно.

Маркус: А как надо подкатывать нестандартно? Научи.

Хлоя: Для начала — перестань жрать на людях. Потом поговорим.

Маркус: Я готов голодать ради тебя!

Хлоя: Голодай. Но сначала почитай что-нибудь, кроме меню.

Я вернул телефон и посмотрел на Маркуса. Он сидел с таким видом, будто его только что размазали по льду.

— Она меня ненавидит, — вынес он вердикт.

— Она тебя дразнит, — поправил я. — Это разные вещи.

— А какая разница?

— Ненависть — это когда посылают и блокируют. А дразнят — когда хотят внимания, но боятся признаться. — Я сел рядом. — Действуй дальше. Только не так топорно.

— А как? — Маркус смотрел на меня с надеждой, как щенок.

Я вздохнул. Пришлось объяснять. Я вообще часто объясняю другим, как жить. Маме — как не перерабатывать в больнице, младшим — как делать уроки, Джейку — как не убить Тайлера. А у самого — ни отношений, ни денег, ни времени на мечту.

— Спроси ее про что-то, что ей интересно, — сказал я. — Она же журналистка. Спроси, что она пишет. Или про книгу какую-нибудь. Покажи, что ты видишь в ней человека, а не просто девчонку с пирсингом.

— А если не сработает?

— Тогда будешь дальше жрать пиццу в одиночестве.

Маркус задумался. Потом его лицо просветлело.

— Кайл, ты гений! — он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не слетел со скамейки. — Я напишу ей про книги!

— Пиши. Только не проси ее научить тебя читать.

Он ушел, счастливый и вдохновленный. А я остался и снова задумался.

Маркус — добряк, Джейк — боец. А я кто? Я тот, кто смотрит со стороны и видит, как они вляпываются. И ничего не могу сделать, чтобы их защитить. Кроме одного — быть рядом, когда все рухнет.

Вечером мы собрались у меня. Маркус прибежал с новостями: Хлоя ответила! Она написала, что да, читает много, и да, может посоветовать что-то, если он действительно хочет.

— Я спросил про книги! — орал Маркус, размахивая телефоном. — И она ответила! Кайл, твоя схема работает!

— Рад за тебя, — улыбнулся я.

Мы вылезли на крышу. Джейк сидел молчаливый, смотрел в темноту. Я знал этот взгляд. Он думал о ней. О Лейле.

— Джейк, — позвал я.

— А?

— Ты как?

Он пожал плечами. Молчит. Я сел рядом. Маркус устроился с другой стороны, но быстро потерял интерес и уткнулся в телефон — переписывался с Хлоей.

— Она не такая, — вдруг сказал Джейк. — Лейла. Она не такая, как все. С ней можно говорить. Она понимает. И смотрит на меня... не как на звезду. Как на человека.

— Это плохо? — спросил я.

— Это хорошо, — он вздохнул. — В том-то и дело.

— А Тайлер?

— А что Тайлер? — Джейк сжал зубы. — Тайлер будет ждать. Он хочет спектакля. Хочет, чтобы я привел ее на выпускной, а потом он всем расскажет про спор. Чтобы она опозорилась. Чтобы я опозорился.

— Ты можешь отказаться.

— Не могу, — он покачал головой. — Деньги нужны. Молли, бабушка, ремонт. И потом... если я откажусь, Тайлер все равно расскажет. Просто так. Из вредности.

Я молчал. Потому что он был прав.

— Я просто не знаю, что делать, — признался Джейк. — С каждым днем я все больше к ней привязываюсь. А знаю, что должен держаться. И это разрывает.

Я положил руку ему на плечо.

— Держись, брат. Мы прикроем.

Он кивнул, но я видел: ему не легче.

Потом Маркус ушел, Джейк уехал. Я остался один на крыше. Снова

Смотрю на огни города и вспоминаю, как мы познакомились. Первый курс. Я шел мимо спорткомплекса и увидел драку. Точнее, избиение. Какого-то парня — позже я узнал, что это Джейк — зажали в углу трое мажоров. Один из них, холеный, с противной улыбкой, орал: "Ты в своей рыночной куртке вообще имеешь право здесь находиться? Это университет, а не помойка".

Джейк молчал. Но глаза горели. И когда мажор толкнул его, он ответил. Один против троих. Ему надавали по шее, конечно, но он не сдавался. Здоровенный детина, весь в синяках, но стоял.

Я не думал. Просто встрял. Вдвоем мы раскидали этих придурков. А потом я помог Джейку подняться, и он посмотрел на меня разбитыми губами и сказал: "Спасибо. Я в долгу не останусь".

С тех пор мы друзья. Я знаю про Джейка всё. Про его маму, про суд, про бабушку Клару и Молли. Про то, как он ночами не спит, думая, где взять деньги. Про то, как он боится, что завтра все рухнет.

И теперь еще эта Лейла. Она хорошая, я вижу. Но если Тайлер тронет ее — или Джейка — я не посмотрю, что драться нельзя. Я просто сломаю его.

Потому что есть вещи, за которые надо бить.

Я смотрю на звезды. Мама всегда говорила: "Кайл, ты слишком много думаешь о других. Подумай о себе". Но я не умею иначе. Я старший. Я привык защищать. Младших братьев и сестер, маму, Джейка, Маркуса.

А о себе... о себе подумаю потом.

Когда-нибудь. Когда ресторан открою. Когда денег будет достаточно. Когда все будут в безопасности.

А пока — я просто сижу на крыше и смотрю на город. И жду бурю.

(тгк: https://t.me/nayacrowe)