Правила игры

Столовая в нашем университете — это отдельный мир. Здесь пахнет пережаренным маслом, дешевым кофе и тысячей чужих жизней. Студенты толпятся у раздачи, спорят, смеются, кто-то спит над тарелкой с недоеденным супом. Мы с Хлоей сидим за нашим обычным столиком у окна — подальше от толпы, поближе к выходу. На подносах у нас скромно: салат, чай, у Хлои еще какой-то непонятный вегетарианский бургер, который она ест с видом мученицы.

— Ну и гадость, — морщится она, откусывая. — Зачем я это взяла?

— Потому что ты решила стать веганом на этой неделе, — напоминаю я.

— На этой неделе я решила стать веганом, — подтверждает она. — А на следующей, наверное, умру от голода.

Я смеюсь. Хлоя — единственный человек, с которым я могу быть собой. Без масок, без защиты, без вечного страха, что меня осудят.

— Слушай, — говорит она, жуя свой «бургер». — Ты какая-то сегодня расслабленная. Случилось что?

— Отец уехал, — улыбаюсь я. — На два дня. Конференция в другом городе. Представляешь? Два дня полной свободы.

— О, — Хлоя приподнимает бровь. — А камеры?

— А камеры сломались, — я стараюсь не улыбаться слишком довольно, но получается плохо. — Представляешь? Какая-то проблема с системой. Он будет вызывать мастера, только когда вернется.

— Лейла! — Хлоя чуть не подпрыгивает на месте. — Это же подарок судьбы! Два дня без отцовского контроля! Ты понимаешь, что это значит?

— Что я могу читать свои любовные романы вслух? — предполагаю я.

— Что ты можешь пригласить гостей! — шипит она. — Например... ну, не знаю... одного высокого хоккеиста с ямочкой на щеке?

Я краснею. Краснею так, что даже уши горят.

— Хлоя!

— Что Хлоя? — она смотрит на меня с прищуром. — Ты же хочешь.

— Я ничего не хочу! — вру я. — Мы просто помогаем друг другу. Он попросил подготовить его к экзамену по искусству. Это чисто деловые отношения.

— Ага, — тянет Хлоя. — Деловые. А когда вы за руку трогались в кафе, это тоже деловые?

— Это случайно вышло!

— Конечно, — она закатывает глаза. — Лейла, ты сама-то себе веришь?

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент рядом с нашим столиком происходит нечто неожиданное.

Два подноса с грохотом опускаются на свободные места рядом. За одним — Маркус собственной персоной, огромный, как медведь, с подносом, который ломится от еды. Там два бургера, гора картошки фри и огромный стакан колы. За другим — Кайл. Спокойный, светловолосый, с минималистичным набором: курица с рисом, салат, вода.

Хлоя замирает с открытым ртом. Я смотрю на Кайла. Он пожимает плечами, как бы извиняясь.

— Это место  занято — ледяным тоном говорит Хлоя, глядя на Маркуса.

— Теперь нет, — лыбится Маркус во весь рот. Он абсолютно не чувствует неловкости. Вообще. Как танк.

— Ты серьезно? — Хлоя смотрит на него как на таракана. — Мы тут сидели. Одни.

— Теперь сидим вместе, — Маркус откусывает половину бургера. — Компания веселее.

Я перевожу взгляд на Кайла. Он спокойно раскладывает салфетку.

— Он не отстанет, — говорит он тихо, обращаясь ко мне. — Я просто пришел за компанию. Не обращайте внимания.

— Легко сказать, — бормочу я.

Начинается неловкий обед. Маркус жрет с невероятной скоростью и одновременно пытается флиртовать с Хлоей. Это зрелище не для слабонервных.

— А ты что любишь есть? — спрашивает он, прожевывая очередной кусок.

— Веганскую еду, — отрезает Хлоя, показывая на свой бургер.

— А, это которое из травы? — Маркус смотрит с подозрением. — Я не понимаю этих ваших штучек. Мясо — вот еда.

— Типичный спортсмен, — Хлоя закатывает глаза. — Мозги только мясом и питаются.

— У меня есть мозги! — возмущается Маркус. — Я даже книги читаю.

— Какие?

— Ну... — он задумывается. — Разные. Про хоккей в основном.

Хлоя смотрит на меня с выражением «я же говорила». Но я замечаю, что в уголках ее губ дергается улыбка.

Тем временем я пытаюсь заговорить с Кайлом. Он кажется самым нормальным из всей компании. Спокойный, молчаливый, но во взгляде чувствуется ум.

— Ты тоже хоккеист? — спрашиваю я.

— Вратарь, — кивает он. — Но да, из той же оперы.

— И как это — стоять в воротах, пока в тебя летят шайбы?

— Больно, — усмехается он. — Но привыкаешь. И потом, я люблю ловить. Наверное, в детстве недоловил.

Я улыбаюсь. Он говорит тихо, но каждое слово — по делу.

— А ты? — спрашивает он. — Джейк говорит, ты журналистка. Правда пишешь злые статьи?

— Правда, — киваю я. — Но не всегда злые. Просто честные.

— Это редкость, — замечает Кайл. — Честность.

Мы смотрим друг на друга, и я чувствую, что он оценивает меня. Не враждебно, а изучающе. Как будто решает, достойна ли я его друга.

— Ты ему нравишься, — вдруг говорит он тихо, так, чтобы не слышали Маркус с Хлоей. — Джейку. По-настоящему.

Я краснею.

— Мы просто...

— Знаю, — перебивает он. — Но я вижу. Он другой с тобой. Не такой, как со всеми.

Я не знаю, что ответить. К счастью, внимание переключается на Маркуса и Хлою. Маркус только что ляпнул что-то про то, что «девушки любят спортсменов, потому что мы надежные», и Хлоя взрывается:

— Надежные? Вы, спортсмены, надежные только когда спите! А так — одни стереотипы!

— А ты не стереотип? — парирует Маркус. — Панк с пирсингом, который носит черное и ненавидит всех?

— Я не ненавижу всех, — огрызается Хлоя. — Я ненавижу только тех, кто лезет не в свое дело.

— А я лезу?

— А ты лезешь!

— Значит, я особенный, — ухмыляется Маркус.

Хлоя открывает рот, но не находит что ответить. Зато я замечаю, что она краснеет. Легко, почти незаметно, но краснеет.

Я смотрю на Кайла. Он смотрит на меня. И мы одновременно закатываем глаза.

А потом ловим друг друга на этом жесте и улыбаемся. Понимающе. Как два взрослых человека, наблюдающих за детьми в песочнице.

— Они сведут нас с ума, — шепчу я.

— Уже свели, — кивает он.

Мы возвращаемся к еде. Я доедаю салат, Хлоя добивает свой веганский кошмар. Маркус умял уже бургер и тянется ко второму.

— А где Джейк? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Тренер задержал, — отвечает Кайл. — Разбор игры. Он скоро придет.

— Я не спрашивала, если вдруг что... — быстро говорю я.

— Конечно, — улыбается он.

Я отвожу взгляд. Кайл видит слишком много. Это неудобно.

Хлоя встает.

— Все, я сыта этим цирком, — объявляет она. — Лейла, мы идем?

— Идем, — я тоже встаю, собираю поднос.

— Уже? — Маркус выглядит расстроенным. — А я еще не все рассказал!

— Ты ничего не рассказывал, ты только жрал, — отрезает Хлоя. — Удачи с пищеварением.

— Это комплимент? — кричит Маркус вслед.

— Это констатация факта! — бросает она через плечо.

Мы выходим из столовой. Хлоя идет быстрее обычного, я едва поспеваю.

— Ты чего разошлась? — спрашиваю я.

— Ничего, — бурчит она. — Просто этот придурок...

— Который тебе нравится?

— Он мне не нравится! — взрывается она. — Он — ходячий стереотип! Ест как слон, шутит как клоун, лезет как танк!

— И ты краснеешь, — добавляю я.

— Я не краснею! — она останавливается и смотрит на меня. — Ладно, может, чуть-чуть. Но это от злости!

— Ага, — улыбаюсь я. — Верю.

Мы идем дальше. Заворачиваем за угол, и я снова — в который уже раз — врезаюсь в чью-то грудь.

Знакомую. Твердую. 

— О господи, — выдыхаю я, поднимая глаза. — Джейк!

— Лейла, — он улыбается во весь рот. — Третий раз уже. Я начинаю думать, что ты без меня не можешь.

— Я просто не смотрю, куда иду! — возмущаюсь я, но улыбка лезет сама собой.

— Вот именно, — он смеется. — Ищешь меня, что ли?

— Мечтай, мистер популярность.

Хлоя смотрит на нас с выражением «какие же вы оба глупые».

— Ладно, — говорит она. — Я пойду. Надо к преподавателю зайти, спросить про курсовую. 

Мы остаемся вдвоем в коридоре. Студенты снуют мимо, кто-то оглядывается, но мне плевать. Я смотрю на него, он на меня. И в груди опять эта дурацкая вибрация.

— Как ты? — спрашивает он. 

— Нормально, — отвечаю я. — А ты?

— Тоже нормально. — Он мнется, и я вижу, что хочет что-то сказать. — Слушай, Лейл. Ты не могла бы мне еще помочь? С экзаменом. Я совсем плаваю в этих ваших импрессионистах.

Я смотрю на него. В голове — слова Хлои про приглашение домой. Сердце колотится как бешеное. А почему бы и нет? Отец уехал. Камеры сломаны. Два дня свободы.

— Знаешь что, — говорю я, набрав воздуха в грудь. — У меня дома все учебники, конспекты, куча материалов. Если хочешь, можем позаниматься там. Сегодня вечером.

Он замирает. Смотрит на меня удивленно.

— Дома? У тебя?

— Отец уехал на два дня, — быстро объясняю я. — И камеры сломались. Так что... ну, если хочешь.

— Хочу, — говорит он, и в его глазах загорается что-то теплое. — Конечно, хочу. Во сколько?

— В четыре. Я скину адрес.

— Договорились, — он улыбается, и ямочка появляется во всей красе. — Тогда до вечера, злая журналистка.

— До вечера, мистер популярность.

Он уходит, а я стою и смотрю вслед. И думаю: что я творю?

Через пять минут я нахожу Хлою у кабинета. Она поджидает меня с нетерпеливым видом.

— Ну? — набрасывается она. — Рассказывай! Что он сказал? Что ты сказала?

— Я пригласила его домой, — выдыхаю я.

Хлоя замирает. Смотрит на меня круглыми глазами.

— Ты. Пригласила. Хоккеиста. К себе. Домой? — Она хватается за стену. — Лейла! Ты серьезно?

— А что такого? — начинаю оправдываться я. — Он попросил помочь с экзаменом. У меня дома все учебники. Отец уехал. Это логично.

— Логично? — Хлоя смеется. — Дорогая, в этой ситуации нет ничего логичного! Ты приглашаешь парня, который тебе нравится, к себе домой, когда отца нет! Это называется свидание!

— Это не свидание! — упрямо твержу я. — Это учеба!

— Ага, — Хлоя закатывает глаза. — И вы будете учиться. Конечно. А когда он посмотрит на тебя своими глазищами и улыбнется своей ямочкой, ты тоже будешь учиться?

— Хлоя!

— Ладно-ладно, — она поднимает руки. — Я молчу. Но завтра ты мне расскажешь все. Подробно. И не смей ничего скрывать!

— Договорились, — вздыхаю я.

Мы идем на пару, но я ничего не слышу. В голове — только одна мысль: сегодня вечером он придет ко мне домой. И мы будем вдвоем.

Что может пойти не так?

Я успела ровно на две вещи: принять душ и надеть чистую одежду. Волосы я оставила распущенными — просто не успела собрать их в привычный пучок. На мне широкие домашние штаны, которые я обычно ношу, когда учусь, и свободная футболка, доставшаяся от Хлои на прошлый день рождения. Никакого макияжа, никаких линз — только очки на носу.

Я ношусь по комнате как угорелая, запихивая в шкаф разбросанные вещи, когда раздается звонок в дверь.

Сердце уехало в пятки.

Я бегу на первый этаж, на ходу поправляя футболку и приглаживая волосы. Открываю дверь — и замираю.

Джейк стоит на пороге. С пиццей в одной руке и пакетом с напитками в другой. В джинсах и своей неизменной кожаной куртке, волосы взъерошены, на лице — легкая улыбка.

И он смотрит на меня. Смотрит так, будто видит впервые.

— Привет, — выдыхаю я, чувствуя, как щеки заливаются краской.

— Привет, — отвечает он, и голос у него какой-то севший. Он окидывает меня взглядом — от распущенных волос до домашних штанов — и я вижу, как в его глазах загорается что-то теплое. — Ты... выглядишь по-другому.

— Я не успела собраться, — бормочу я, отступая в сторону, чтобы впустить его. — Заходи.

Он заходит. В прихожей сразу становится тесно от его габаритов. Он оглядывается, рассматривает обстановку — строгую, отцовскую, без единого пятнышка.

— У вас красиво, — говорит он.

— Это папа постарался, — пожимаю я плечами. — Я тут просто живу.

— Пиццу куда? — он поднимает коробку.

— На кухню, — киваю я. — Хотя... давай сразу ко мне в комнату. Там все учебники. И конспекты. И вообще удобно.

— Командуй, злая журналистка, — улыбается он.

Я веду его на второй этаж. Чувствую спиной его взгляд и молюсь, чтобы в комнате не было полного бардака. Вроде убралась. Вроде.

Мы заходим. Комната небольшая, но уютная. Кровать у стены, застеленная пледом. Письменный стол у окна, заваленный книгами и конспектами. Полки с учебниками, на подоконнике — кактус. Никаких постеров, никаких фотографий парней, ничего личного. Только книги.

— Уютно, — говорит Джейк, ставя пиццу на стол. — Прямо как у меня, только чище.

— У тебя грязно? — усмехаюсь я.

— У меня жилой бардак, — поправляет он. — Это разные вещи.

Я смеюсь и иду на кухню за кружками. Иду и думаю: что я делаю? Он здесь. В моем доме. В моей комнате. Один.

На кухне я задерживаюсь на минуту, чтобы выдохнуть и успокоить сердце. Смотрю на свое отражение в чайнике — растрепанная, раскрасневшаяся, глаза блестят. Ужас.

Беру кружки и возвращаюсь.

Открываю дверь в комнату — и замираю.

Джейк стоит у книжной полки. В руках у него одна из моих книг. Не учебник. Не классика. А тот самый любовный роман. Раскрытый. Он читает. И на лице у него — такое выражение... Я вижу, как он дочитал до конца абзаца, и брови у него ползут вверх.

— Что это? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Тут написано про... ну... про то, как он ее...

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Вся. До корней волос.

— Это не то, что ты думаешь! — выкрикиваю я, не давая ему договорить и кидая кружки на кровать. — Это... это для статьи! Я изучаю современную любовную литературу! Для диплома! То есть для курсовой! Для...

Я несусь к нему, чтобы вырвать книгу, но в двух шагах от него спотыкаюсь о его рюкзак, который он бросил на полу. Ноги теряют равновесие, и я лечу вперед, прямо на него.

Мы падаем.

Я сверху. Мои руки упираются в его грудь. Книга отлетает в сторону и падает рядом, раскрытая на той самой странице. Очки съезжают на нос, почти падают, и он снимает их с меня.

Джейк смотрит на меня снизу вверх. Его руки — на моей талии, поддерживают. В глазах — сначала удивление, потом смех, а потом что-то другое. Что-то глубокое и теплое.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и голос у него хриплый.

— Я... да... — выдавливаю я. — Прости. Я не хотела. Я случайно. Этот рюкзак...

— Мой рюкзак, — кивает он. — Виноват.

Мы замираем. Я смотрю на него. Он на меня. Тишина в комнате такая густая, что ее можно резать ножом. Я чувствую его дыхание, тепло его рук через тонкую ткань футболки. Слышу, как колотится мое сердце — так громко, что, наверное, слышно в соседней комнате.

— Это правда для статьи? — спрашивает он тихо, кивая на книгу.

— Нет, — шепчу я. — Я вру. Я просто... я читаю это. Иногда. Тайком. Никто не знает.

— Я знаю, — улыбается он.

— Ты никому не скажешь?

— Ни за что, — он качает головой. — Это будет наш секрет.

Я смотрю на его губы. На ямочку на щеке, которая появилась, потому что он улыбается. На глаза — серо-голубые, почти стальные, но сейчас в них столько тепла, что я могу согреться.

И вдруг понимаю, что мы оба тянемся друг к другу. Одновременно. Без слов. Без мыслей. Просто — тянемся.

Его рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы. Я наклоняюсь. Он приподнимает голову.

И мы целуемся.

Это мой первый поцелуй. В двадцать один год. Первый в жизни.

Я думала, что буду бояться. Что буду думать о том, правильно ли я делаю, куда девать руки, дышать или не дышать. Но нет. В голове — пустота. Только ощущения.

Его губы — мягкие, теплые, чуть пахнут мятой. Его рука на моем затылке — сильная, но нежная. Его дыхание — сбившееся, как и мое.

Я чувствую, как по телу разливается тепло. Как сердце колотится где-то в горле. Как мир переворачивается и становится другим — ярче, громче, живее.

Мы целуемся, кажется, вечность. Или секунду. Я не знаю. Время исчезло.

Когда мы отрываемся друг от друга, я смотрю на него. Он на меня. Я лежу на нем, раскрасневшаяся, без очков, с растрепанными волосами. И чувствую себя самой счастливой на свете.

— Ого, — выдыхает он.

— Ого, — соглашаюсь я.

— Это было... — он ищет слово.

— Неожиданно, — подсказываю я.

— И прекрасно, — добавляет он.

Я улыбаюсь. Он улыбается в ответ. Ямочка. Опять эта ямочка.

— Лейла, — говорит он серьезно. — Я должен тебе кое-что сказать.

У меня внутри все обрывается. Сейчас? Сейчас он скажет что-то, что все испортит?

— Не надо, — шепчу я. — Пожалуйста. Не сейчас. Давай просто... посидим. Поедим пиццу. Позанимаемся. Хорошо?

Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает.

— Хорошо. Потом.

Я слезаю с него, поднимаю очки, поправляю одежду. Мы оба красные, оба сбитые с толку, оба улыбаемся как дураки.

— Пицца, — говорю я. — Она остынет.

— Да, — соглашается он. — Пицца.

Мы садимся за стол. Он открывает коробку — там огромная пицца с грибами и оливками. Разливает лимонад по кружкам. Мы жуем, смотрим друг на друга и улыбаемся.

— Значит, импрессионисты, — говорю я, пытаясь вернуть разговор в нормальное русло.

— Ага, — кивает он. — Моне, Мане и все такие.

— Ты хоть имена запомнил?

— Моне — это который с кувшинками, — старательно вспоминает он. — А Мане — который "Завтрак на траве". Я вчера читал.

— Прогресс, — хвалю я. — Тогда поехали.

Мы занимаемся. Я рассказываю про художников, про техники, про эпохи. Он слушает, задает вопросы, иногда шутит. Но между нами висит что-то еще. То, что произошло. Первый поцелуй.

И я знаю: это только начало.

(тгк: https://t.me/nayacrowe)