Пирс для двоих

his

Три утра. Город спит тем мёртвым, предрассветным сном, когда даже тени кажутся гуще. Я стою у того же ресторана и вдыхаю воздух, пахнущий мокрым асфальтом и тишиной. В кармане куртки лежит не только пистолет с глушителем, но и маленький, завёрнутый в бумагу кулёк. Не могу удержаться.

Я замечаю её раньше, чем она меня. Она появляется из переулка, призраком в чёрном тактическом костюме. Он сидит на ней идеально, подчёркивая каждую линию, но при этом не стесняет движений. Волосы убраны в низкий пучок. На лице — решимость, высеченная из мрамора. И всё равно она кажется хрупкой. Как клинок из дамасской стали — смертоносный, но такой тонкий, что кажется, он может сломаться.

Она подходит, и её васильковые глаза в свете одинокого фонаря выглядят почти чёрными.
— Я проверила все чертежи. Твой путь возможен. Но через семьдесят метров — заслон. Технический. Его можно обойти справа, там узкий лаз. В схемах 1982 года он обозначен.
— Значит, ты всю ночь просидела над старыми бумагами? — спрашиваю я, и моё сердце совершает странный толчок. Не из-за риска. Из-за того, что она сделала это. Из-за её фанатичной, безупречной тщательности.
— Это необходимо. У тебя есть план на случай, если заслон не пройти?
— Всегда есть план Б, — улыбаюсь я, но сегодня улыбка даётся тяжелее. Адреналин уже начинает петь в крови, но вместе с ним приходит и что-то новое — острый камень ответственности где-то под рёбрами. Она будет там, наверху. Одна. Взламывая их системы, пока я ползаю внизу по трубам. — Ты готова?

Она кивает, проверяя соединение на комбинированном наушнике-микрофоне.
— Канал связи зашифрован, частота будет прыгать. У меня прямой выход на группу быстрого реагирования. Если связь прервётся дольше чем на две минуты, они выдвигаются.
— Две минуты — это много, — говорю я тихо, глядя на неё. — Если что-то случится, уходи. Не геройствуй.
Она смотрит на меня с лёгким удивлением, как будто я сказал что-то на непонятном языке.
— Мой протокол предусматривает...
— К чёрту твой протокол, Серена! — вырывается у меня голос жёстче, чем я планировал. Я делаю шаг ближе, и теперь между нами сантиметров тридцать. Вижу, как расширяются её зрачки. — Если станет горячо, ты уходишь. Поняла? Это не обсуждение. Это приказ партнёра на поле.

Она замирает. Не от страха. Она оценивает мою искренность, ищет подвох. Не находит.
— Взаимно, — наконец говорит она. Её голос тихий, но твёрдый. — Если ты застрянешь там внизу, я не смогу...

Она не договаривает. Но мне не нужно. Я слышу это в ломающейся интонации. Она боится не за операцию. Она боится за меня. Этот маленький прорыв в её ледяной броне стоит целой победы.

— Не застряну, — обещаю я, и звучит это почти как клятва. — У меня ещё есть долгие разговоры, которые нужно с тобой провести. За ужином.

Из её груди вырывается что-то среднее между вздохом и смешком.
— Ты неисправим.
— Надеюсь на это.

До выхода в канализацию ещё пятнадцать минут. Я решаюсь. Достаю из кармана кулёк.
— Держи.
Она смотрит на него с недоверием, как на подозрительный предмет, но берёт. Разворачивает. Внутри — два идеальных, крошечных капкейка с шоколадной глазурью.
— Это что?
— Экстренный запас глюкозы, — говорю я, стараясь звучать деловито. — Мозг работает на сахаре. Твой будет работать на пределе. Съешь один сейчас, второй — если станет тяжело или страшно.

Она смотрит то на капкейки, то на меня. В её глазах идёт борьба. Её принципы вопиют о непрофессионализме. Но та часть, которую я видел прошлым вечером за ужином, та, что боится хаоса... она принимает. Она молча отламывает кусочек, кладёт в рот. Жуёт. Не могу отвести взгляд от её губ.
— Спасибо, — говорит она, почти шёпотом. Прячет второй капкейк во внутренний карман куртки, прямо над сердцем. Этот простой жест заставляет что-то ёкнуть у меня в груди.

— Плевать на спасибо. Обещай, что съешь его, если что.
— Обещаю, — соглашается она. И это «обещаю» звучит серьёзнее всех наших предыдущих договорённостей.

Пора. Мы подходим к решётке. Я снимаю её с помощью лома и магнита. Оттуда пахнет сыростью, ржавчиной и забвением.
— Видишь звёзды, мышонок? — спрашиваю я, глядя на последний раз на тёмное небо.
Она поднимает голову, следуя за моим взглядом.
— Нет. Слишком много городской засветки.
— А я вижу. Прямо сейчас. И запомни их. Потому что через час мы оба на них посмотрим снова. Договорились?

Она смотрит на меня, и в её взгляде больше нет ни льда, ни раздражения. Есть только хрустальная, полная ясность.
— Договорились. Будь осторожен, Данте.

Она назвала меня по имени. Не «агент». Данте. Это слово звучит в ночи лучше любой молитвы.

Я последний раз ловлю её взгляд, киваю и исчезаю в чёрной дыре. Холодная металлическая скоба лестницы обжимает перчатки. Темнота поглощает меня. Но в кармане у неё лежит мой глупый капкейк. А в моей голове — её голос, сказавший моё имя. И этого достаточно, чтобы эта грязная, опасная ночь казалась правильным местом. Единственным местом, где я должен быть прямо сейчас.

Я спускаюсь в царство тьмы, оставляя её наверху со звёздами, которых она не видит, но которые, я поклялся, мы обязательно увидим вместе.

her

Лязг железа, когда решётка встала на место, отозвался во мне ледяным эхом. Я осталась одна. Ночь внезапно стала тише, гуще, враждебнее. Воздух, который только что делили мы двое, теперь был пустым. Я вжимаюсь спиной в холодную кирпичную стену гаража, становясь частью тени. В ухе — тихое шипение пустого канала. Он ещё не вышел на связь.

Я заставляю себя дышать ровно. Протокол. Я должна следовать протоколу. Открываю планшет, подключаюсь к камерам наблюдения, которые установила за последние два дня. Четыре окна. Все темны. Никакого движения. Я прокручиваю в голове все его возможные маршруты по тем чертежам, что выучила наизусть. Семьдесят метров. Затем заслон. Лаз справа. Если он не завален.

Минута. Две. Тишина в эфире режет слух острее любого звука. Я ловлю себя на том, что левая рука непроизвольно сжимается в кулак у бедра. Разжимаю пальцы. Контроль. Мне нужен контроль.

— На месте. Иду к заслону. — Его голос в наушнике тихий, слегка приглушённый, но от него вздрагиваю всем телом, будто от прикосновения. — Всё чисто наверху?
— Чисто, — выдавливаю я, переключая внимание на экраны. — Никакой активности. Будь осторожен с лазом. По моим данным, он сужается к концу.
— Узнаю моего педантичного мышонка, — в его голосе слышится усмешка, но она натянутая, деловая. — Просчитала до сантиметра.

Снова тишина. На этот раз она не кажется такой всепоглощающей. Он там. Он на связи. Я чувствую странную, нервную связь через эти несколько сотен метров земли и бетона. Каждое его движение там, в темноте, отзывается здесь, у меня в груди, сжатым комком беспокойства.

— Чёрт. — Его голос срывается на шёпот.
— Что? — я выпрямляюсь, пальцы замирают над сенсорным экраном.
— Лаз... он уже. Ты была права. Придётся снять рюкзак и проталкивать.
— Это займёт время. Ты можешь вернуться, поискать другой путь? — предлагаю я, и тут же ловлю себя на мысли: Вернись. Просто вернись.
— Нет. Возвращаться дольше. Иду дальше. Молчание на... десять минут. Не паникуй.

И канал глохнет. Намеренно. Чтобы я не слышала его тяжёлое дыхание, скрежет ткани о бетон, возможный стон. Эти десять минут — самый долгий отрезок времени в моей жизни. Я смотрю на часы, отсчитывая секунды. Каждая из них — игла под ногтем. Я выдёргиваю наушник на секунду, и тишина ночи оглушает. Потом снова вставляю — только шипение.

Мой взгляд падает на карман куртки. Тот самый внутренний карман. Я медленно расстегиваю его, достаю маленький, уже слегка помятый бумажный кулёк. Разворачиваю. Капкейк пахнет шоколадом и... им. Его легкомыслием, его навязчивой, нелепой заботой. Я отламываю кусочек. Кладу в рот. Сладость взрывается на языке, невероятно живая и реальная в этой мёртвой, напряжённой ночи. Экстренный запас глюкозы.

Я обещала.

Пять минут. Шесть. Я начинаю просчитывать варианты. Если он не выйдет на связь через четыре минуты, я обязана вызвать группу. Но штурм погубит операцию. И, возможно, его, если он окажется в ловушке и они начнут стрелять... Я прерываю этот ход мыслей. Паника — это беспорядок. Я не могу позволить хаосу взять верх.

Восемь минут. Я уже протягиваю руку к тревожной кнопке на планшете, когда в наушнике раздаётся хриплый, прерывистый вздох.
— Я... через. Чёртова теснина. Иду дальше. Есть небольшой обвал, но проход свободен. Как наверху?
— Тишина, — говорю я, и мой голос звучит хрипло. Я сглатываю. — Ты в порядке?
— Весь в пыли и в характере. Цель близко. Чувствую сквозняк. Должен быть выход в подсобку.

Его голос снова обретает уверенность. Я закрываю глаза на секунду, позволяя волне облегчения, острой и почти болезненной, прокатиться по мне. Он цел. Он движется.

— Вижу решётку. Замок старый. Сейчас вскрою. Готовься, мышонок. Как только я открою тебе глаза, начинай танцевать.

«Танцевать» — его код для взлома внутренней системы безопасности. Я уже запускаю свои программы, подключаюсь через выявленную нами ранее брешь в их Wi-Fi-сети. Сердце бьётся так, что, кажется, заглушит все звуки.

— Готово. Решётка открыта. Я внутри подсобки. Темно. Пахнет машинным маслом и... пластиком. Много пластика.
— Ищу камеры, — бормочу я, пальцы летают по клавиатуре планшета. — Одна. Над дверью, ведущей в основной зал. Сейчас перенаправлю петлю. Держись.

Минута кропотливой работы. Мир сужается до строк кода и его тихого дыхания в ухе.
— Готово. У тебя есть тридцать секунд чистого прохода. Камера будет показывать пустой коридор.
— Люблю тебя, — срывается у него шёпотом, и он тут же добавляет: — Твои навыки, конечно же.

Но он сказал это. И эти слова повисают в эфире, жаркие и неловкие. Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Проигнорировать. Сейчас нельзя.
— Двадцать пять секунд. Иди.

Слышу, как скрипнула дверь. Потом — его затаённое дыхание. Тишина. Затем низкий свист.
— Бинго. Мышонок, ты гений. Тут ящики. Маркировка... это те самые чипы. И... что это? Какие-то керамические таблички с символами. Древние. Фотографирую.

Щелчки его мини-камеры кажутся невероятно громкими в моём ухе. Радость, острая и чистая, пронзает меня. Мы правы. Мы нашли.
— Данные идут, — подтверждаю я, наблюдая, как файлы появляются на моём экране. — Ещё пятнадцать секунд, и тебе нужно уходить. Обратный путь.
— Уже собираюсь, красавица. Всё...

Он обрывается. Резкий, нечеловеческий звук — скрежет металла по бетону. Потом приглушённый удар и его сдавленный стон.
— Данте! — мой шепот превращается в рык.
— Тихо! — его голос полон боли и ярости. — Ящик... проклятый ящик упал. Зацепил ногу. Всё в порядке, просто... просто чертовски больно. Поднимаюсь.
— Не «всё в порядке»! Ты ранен? Можешь идти?
— Идти могу, — он кряхтит. — Бежать — сомневаюсь. Выхожу тем же путём. Не вызывай никого, пока я не дам сигнал. Поняла?

Он приказывает. И я ненавижу то, как его боль отзывается во мне животным, неконтролируемым страхом. Но я киваю, будто он может видеть.
— Поняла. Осторожно. Я здесь.

Он не отвечает. Только тяжёлое, прерывистое дыхание и звук волочения. Каждая секунда его обратного пути — пытка. Я больше не смотрю на экраны камер. Всё моё существо сосредоточено на этом хриплом звуке в наушнике. На нём.

Когда наконец раздаётся глухой стук по железу — он у решётки, — я почти вскрикиваю от облегчения.
— Я... почти наверху. Помоги отодвинуть решётку, мышонок. Силы не хватает.

Я срываюсь с места, забывая про осторожность, подбегаю к люку. Хватаюсь за холодные прутья. Тяну. Слышу его усилие снизу. Решётка с скрежетом поддаётся. Из чёрной дыры появляется сначала его рука в перчатке, затем — его лицо, бледное, испачканное грязью и потом. Но глаза горят.

Я хватаю его под мышки, помогая выбраться. Он тяжело обрушивается на асфальт рядом со мной, хватаясь за левую ногу.
— Глупо. Чёртово нелепое везение, — бормочет он сквозь зубы.
Я уже на коленях рядом, руками проверяю голень поверх тактического костюма. Он вздрагивает.
— Кажется, не сломано, — говорю я, и мои пальцы дрожат. — Сильный ушиб или трещина. Надо уходить. Сейчас.
— Данные? — спрашивает он, заглядывая мне в лицо.
— У меня. Всё у меня. Держись за меня.

Я закидываю его руку себе на плечи, помогаю встать. Он припадает на здоровую ногу, но идёт. Мы, как два раненых зверя, ковыляем к его машине, спрятанной в соседнем переулке. Он молчит, стиснув зубы. Я молчу, потому что слова застряли где-то в горле комом из страха, гнева и чего-то ещё, чему нет названия.

Усаживаю его на пассажирское сиденье, сама сажусь за руль. Завожу двигатель. Только когда мы отъезжаем от этого проклятого места, я позволяю себе выдохнуть.
— Идиот, — говорю я тихо, глядя на дорогу.
— Собственник, — поправляет он, слабо улыбаясь. — Но твой идиот.

Я не отвечаю. Просто веду машину, чувствуя его взгляд на своём профиле. Он спас операцию. Он чуть не угробил себя. И он до сих пор держит мою руку в своей, крепко, будто боится, что я исчезну, если он отпустит.

И я не отнимаю её. Потому что в этом хаосе боли, победы и ночи его рука — единственное, что кажется твёрдым и реальным. Единственный порядок, который мне сейчас нужен.