Пирс для двоих

his

Боль в ноге — тупая, раздражающая пульсация. Но она отходит на второй план. Потому что она ведёт машину. Серена. За рулём моей «Альфы». Видеть её хрупкие, но уверенные руки на шершавой коже руля, её сосредоточенный профиль, освещённый зеленоватым светом приборной панели... это сильнее любого обезболивающего.

Я прислонился к дверце, наблюдая. Она ведёт агрессивно, но чисто, ловко лавируя по пустынным предрассветным улицам. Ни слова. Только её ровное, чуть учащённое дыхание и рёв мотора. Она увела нас из района, сменила три маршрута, проверила «хвосты» с безупречной протокольной точностью. И всё это время её правая рука — та, что не на руле, — лежала на рычаге КПП. А моя — всё ещё покрытая грязью и царапинами — лежала поверх неё. Я не осмелился сдвинуть её. А она не убрала свою.

Это молчание между нами теперь другое. Оно не пустое. Оно густое, как мёд, налитое доверием, адреналином и чем-то острым, что висит в воздухе после опасности.

— Сворачивай здесь, — наконец говорю я тихо, указывая на неприметный поворот. — Не в офис. Ко мне.
Она бросает на меня быстрый взгляд.
— Тебе нужен врач.
— Нет. Мне нужен душ, крепкий скотч и чтобы кто-то умный просмотрел эти данные, пока они не остыли. Мой адрес безопаснее. Там есть всё необходимое.

Она не спорит. Просто кивает и поворачивает. Она доверяет моей оценке безопасности. Этот факт греет изнутри сильнее, чем мог бы согреть любой скотч.

Моя квартира встречает нас тишиной и беспорядком. Я вижу её глазами: разбросанные бумаги, гитара, немытая чашка на столе. Не та стерильная чистота её мира. Мой мир. И она сейчас в нём.

— Садись, — говорю я, направляясь к мини-бару и припадая на здоровую ногу. — Скотч там, аптечка в ванной под раковиной. Большая, зелёная.
— Сначала нога, — говорит она твёрдо, сбрасывая куртку. Под ней — тёмная футболка, прилипшая к телу. Она исчезает в ванной, возвращается с зелёной коробкой. — Где сесть?
— Кровать. Там больше всего места.

Она не протестует, помогает мне добраться до спальни. Я опускаюсь на край матраса, а она опускается передо мной на колени, без тени смущения. Это не интимность. Это необходимость. Но от этого не менее электризующая.

Она аккуратно разрезает ножницами ткань тактического костюма на голени. Её пальцы, такие точные и быстрые за клавиатурой, теперь так же аккуратны и бережны. Они касаются кожи вокруг растущего сине-багрового пятна. Я вздрагиваю.
— Прости, — шепчет она, даже не глядя на меня, вся внимание сосредоточено на травме.
— Ничего, — говорю я хрипло. — Продолжай, доктор.

Она ощупывает кость, её прикосновения уверенны, профессиональны. Я знаю, что у неё есть базовая медицинская подготовка. Но видеть её такой — собранной, компетентной, полностью поглощённой заботой обо мне... это сводит с ума.
— Перелома нет, — выносит она вердикт, и в её голосе слышно облегчение. — Сильный ушиб, возможно, трещина в малой берцовой. Нужен холод, тугая повязка и покой.

Она поднимается, идёт на кухню. Возвращается с пакетом замороженного гороха, завёрнутым в полотенце, и эластичным бинтом. Всё делает молча, сосредоточенно. Прикладывает холод. Я шиплю от неожиданной боли.
— Терпи, — говорит она безжалостно, но её пальцы, фиксирующие пакет, нежны.
Потом начинает бинтовать. Её голова склонена так близко к моему колену, что я чувствую запах её шампуня — что-то свежее, с оттенком зелёного яблока. Сквозь запах канализации и пота.

— Зачем ты полез в тот лаз, зная, что он узкий? — спрашивает она вдруг, не поднимая глаз.
— Потому что это был самый быстрый путь. А ты ждала наверху.
— Я ждала бы и дольше, если бы нужно было искать другой путь.
— А я не хотел, чтобы ты ждала дольше, — отвечаю я просто. — Каждая лишняя минута наверху — риск для тебя.

Она замирает. Её пальцы на бинте останавливаются.
— Ты рисковал собой, чтобы уменьшить мой риск? Это иррационально.
— Зато логично, — говорю я, глядя на макушку её головы. — Ты — мозг операции. Я — её кулак. Кулак можно заменить. Мозг — нет. К тому же... — я осторожно касаюсь её подбородка, заставляя её поднять на меня глаза. В них сейчас шторм. — Я обещал тебе звёзды. Не мог сдержать слово, застряв в канализационной трубе.

Она отводит взгляд, но не отстраняется. Её щёки розовеют. Она снова принимается за бинт, завязывает его с нелепым, аккуратным бантиком.
— Глупость, — бормочет она, но в её голосе нет прежней стальности.
— Моя специальность, — ухмыляюсь я. — Готово?

Она кивает, поднимается. Стоит передо мной, вымазанная в моей пыли и его грязи, с моим зелёным горохом на ноге, и выглядит самой великолепной вещью, которую я когда-либо видел.
— Теперь твоя очередь, — говорю я, кивая в сторону ванной. — Душ. Пока ты приводишь себя в порядок, я проверю данные.

Она колеблется.
— Твоя нога...
— Переживу. Или ты не доверяешь мне с расшифровкой трофеев?
Это задевает её профессиональную гордость. Она хмурится.
— Доверяю. Но не двигайся.
— Приказ, капитан — отдаю я честь.

Она уходит в ванную. Скоро я слышу шум воды. Это звук, нарушающий все барьеры. Я отвожу взгляд, с силой трясу головой и ползу к столу, где оставил планшет. Данные. Нужно сосредоточиться на данных.

Фотографии чёткие. Чипы, ящики, древние таблички... И кое-что ещё. На одном из снимков, сделанном в спешке, в углу видна часть белой доски. На ней — схема, не техническая. Географическая. С отметками вдоль побережья Амальфи. И знакомый логотип — не Колонны. Чей-то ещё. Я увеличиваю. Сердце замирает. Это не просто склад. Это перевалочный пункт в более крупной цепочке. И заказчик... гораздо серьёзнее местной мафиозной семьи.

Я погружаюсь в анализ, забывая о боли, забывая о времени. Дверь в ванную открывается. Выходит она. В моём худи, который на ней огромен, и в спортивных шортах, которые она, наверное, нашла в чистом белье. Её волосы распущены, влажные, тяжёлыми чёрными волнами падают на плечи. Она уязвима. Настоящая. И так прекрасна, что у меня перехватывает дыхание.

Она видит моё выражение и настораживается.
— Что? Что-то не так с данными?
— Всё не так, — говорю я тихо, откладывая планшет. — Это больше, чем мы думали. Мышонок, садись. Тебе нужно это увидеть.

Она подходит, садится рядом на кровать, соблюдая дистанцию, но тепло её тела достигает меня. Я показываю ей увеличенное фото. Она наклоняется, и мокрые волосы касаются моей руки. Искры пробегают по коже. Она изучает изображение, и я вижу, как в её глазах загорается тот же холодный, ясный огонь понимания.
— Это не конец цепочки, — шепчет она. — Это начало.
— Да. И у нас есть ниточка, — я указываю на логотип. — Это надо проверить. Но не сейчас. Сейчас... сейчас надо отдохнуть. Обоим.

Она отрывает взгляд от экрана, смотрит на меня. Усталость внезапно проступает на её лице, смывая остатки адреналина.
— Ты прав, — она вздыхает. — Мозг отказывается работать.

Она не двигается. Сидит рядом, наши плечи почти соприкасаются. Тишина снова наполняет комнату, но теперь она тёплая, общая. Я решаюсь на отчаянный шаг.
— Останься. На диване. Или... здесь, — я киваю на кровать. — Я буду лежать смирно, как на допросе. Но сейчас тебе не стоит быть одной. И я... я не хочу, чтобы ты уходила.

Она смотрит на меня долго-долго. В её глазах читается борьба: протокол против усталости, осторожность против этого нового, хрупкого доверия. И желание. Я вижу и его. Скрытое, но настоящее.
— Диван, — говорит она наконец. — И только до рассвета.
— Как скажешь.

Я подаю ей подушку и одеяло. Она устраивается на диване в гостиной, превращаясь в небольшой свёрток в моём свитере. Я возвращаюсь в спальню, оставляя дверь приоткрытой. Ложусь, прислушиваясь к её дыханию. Оно становится ровным, медленным.

— Данте? — её голос доносится тихо, почти призрачно.
— Да?
— Спасибо. За звёзды.

Я улыбаюсь в темноте. Боль в ноге никуда не делась. Завтра нас ждёт новая, более опасная головоломка. Но прямо сейчас, слушая, как она засыпает в моей квартире, я чувствую себя так, будто уже нашёл самое главное сокровище во всей этой грязной истории.