Чужие лица
Я открыла глаза не сразу. Сначала всё вокруг было мутным, белёсым, будто я смотрела на мир сквозь тонкий слой воды. Потом зрение постепенно прояснилось, и первое, что я увидела, — женщину, сидевшую рядом со мной.
Она была удивительно красивой.
Русые волосы мягкими волнами спадали ей ниже плеч, словно укладке было уже несколько дней, но даже эта небрежность почему-то только подчёркивала её красоту. У неё были большие ярко-серые глаза, тонкий чуть вздёрнутый нос, глубокие, плавные черты лица и очень хрупкая, точёная фигура.
Губы у неё были сухими, потрескавшимися, глаза — покрасневшими, и во всём её лице было что-то болезненно тревожное.
Казалось, каждая черта, каждая частичка этой женщины была напряжена, встревожена, взбудоражена.
Я перевела взгляд в другую сторону.
Там сидел мужчина.
Высокий, хорошо сложенный, с короткими тёмными волосами, аккуратной щетиной и очень светлыми, небесно-голубыми глазами. На его лице уже проступали первые морщины, в волосах мелькала редкая седина, а густые брови и ресницы делали взгляд особенно выразительным. Он выглядел заметно спокойнее и собраннее женщины, но напряжение всё равно исходило от него почти физически.
Они оба смотрели на меня так, будто ждали чего-то жизненно важного.
Женщина подалась ко мне первой.
Мари, милая... Как ты себя чувствуешь? С тобой всё в порядке? Мы очень сильно переживали...
Мужчина осторожно накрыл своей ладонью мою руку.
Его руки были большими и тёплыми.
Но этот жест почему-то не успокоил меня.
Наоборот.
Я резко посмотрела на мужчину. Кажется, мой взгляд был ошарашенным, испуганным, как у маленького котёнка.
Я подняла глаза и увидела, как что-то меняется в его лице.
В его глазах появилось смятение. Зрачки быстро бегали, смотря то в один, то в другой мой глаз.
Потом его взгляд остановился на моём взгляде, появился лёгкий прищур.
Он смотрел в меня так, будто видел — или пытался достать — кого-то близкого. Будто в эту секунду в нём появилась какая-то пустота.
Я медленно высвободила руку.
— Извините, пожалуйста... — голос прозвучал тихо и хрипло. — Вы кто?
# Глава 4
— Извините, пожалуйста... — голос прозвучал тихо и хрипло. — Вы кто?
Мне показалось, что после этих слов воздух в палате изменился.
Женщина замерла.
Мужчина тоже.
На мгновение всё вокруг стало каким-то неестественно тихим — даже слишком тихим для больницы. Я слышала только собственное дыхание и глухой стук сердца где-то в висках.
Женщина медленно моргнула, будто не сразу поняла, что именно я сказала.
— Мари... — произнесла она, и её голос дрогнул. — Что ты... что ты сказала?
Я непонимающе посмотрела на неё.
Теперь, когда она заговорила снова, её лицо стало ещё более чужим. Красивым, взволнованным, каким-то болезненно живым — но чужим.
— Простите, — прошептала я. — Я... я не понимаю. Вы кто?
У женщины задрожали губы.
Мужчина резко встал, но не от меня — скорее от самого момента, от того, что больше не мог сидеть спокойно.
— Трисс, — сказал он низким голосом, стараясь держаться ровно. — Подожди.
Трисс.
Я машинально повторила это имя про себя, как будто оно должно было что-то мне дать.
Ничего.
Женщина прижала ладонь к губам, и я увидела, как в её глазах мгновенно собрались слёзы. Она словно всё ещё пыталась найти в моём лице ошибку, недоразумение, хоть что-то, что отменит эту страшную секунду.
Мужчина посмотрел на меня снова.
Теперь я особенно ясно видела, как тщательно он старается быть спокойным. Но это спокойствие было слишком натянутым, слишком хрупким. Под ним всё дрожало.
— Мари, — сказал он мягко, очень мягко, так, как говорят с человеком, которого боятся спугнуть. — Посмотри на меня внимательно. Ты... не узнаёшь нас?
Я сглотнула.
— Нет.
Слово прозвучало тихо, но, кажется, ударило в них сильнее крика.
Трисс всхлипнула так резко, будто до этого задерживала дыхание.
— Нет, — шёпотом повторила она и зажмурилась. — Господи...
Я почувствовала, как внутри поднимается тревога. Уже не от них, а от самого происходящего. Они явно ждали от меня чего-то совсем другого. Чего-то простого, естественного. Узнавания. Облегчения. Слёз. Хотя бы имени.
А я смотрела на них и не знала, кто они.
— Мне жаль, — выдохнула я. — Я правда не понимаю, что происходит.
Мужчина сделал шаг ко мне и тут же остановился, будто сам не был уверен, можно ли ещё ближе.
— Я твой отец, — сказал он.
Что-то внутри меня дрогнуло. Не память. Не узнавание. Только странный, короткий толчок — словно организм на секунду отозвался раньше разума.
Отец.
Я посмотрела на него внимательнее.
Слово всё ещё ничего не объясняло.
— А это... — он не договорил, потому что Трисс уже сама подалась вперёд.
— Я твоя мама, милая, — сказала она, и по её щекам наконец покатились слёзы. — Я мама.
Я уставилась на неё.
Мама.
Это слово тоже не открыло ничего. Ни одного образа. Ни одного воспоминания. Ни одного ощущения, которое должно было прийти с ним.
Только боль в груди, быстро растущая и необъяснимая.
— Нет... — пробормотала я. — Нет, я... я не помню.
Трисс резко отвернулась, будто не могла позволить мне видеть своё лицо в этот момент.
Отец — мой отец, если он говорил правду, — остался стоять рядом. Я видела, как у него напряглась челюсть. Как он судорожно вдохнул. Как на секунду закрыл глаза.
А потом снова открыл — уже собраннее, почти жёстко.
— Я позову врача, — сказал он.
Трисс кивнула, не оборачиваясь.
Он вышел быстро, слишком быстро, и я осталась наедине с этой женщиной.
Она сидела рядом, опустив голову, и беззвучно плакала.
Мне вдруг стало невыносимо неловко от того, что причиной этих слёз, по-видимому, была я.
— Простите... — тихо сказала я.
Она резко подняла голову.
— Не извиняйся. Никогда не извиняйся за это, слышишь? — Она тут же сама испугалась своей резкости и смягчилась. — Прости. Прости, милая. Это не твоя вина.
От слова "милая" у меня снова что-то сжалось внутри.
Но всё равно — пусто.
Я огляделась.
Комната. Белесая стена. Капельница. Полоска утреннего солнца на полу. Тумбочка. Стакан воды. Сложенная кофта на стуле. Блакнот на столе, рядом сумочка, плеер, наушники и красивая цепочка с подвеской. Всё выглядело так, будто у этой комнаты была история, которую я пропустила.
— Я в больнице? — спросила я.
Трисс быстро кивнула и торопливо вытерла щёки.
— Да.
— Почему?
Она открыла рот, но не успела ответить.
Дверь снова открылась, и в палату вошёл врач. Следом за ним — отец. Теперь я уже знала, что он отец, но знание всё ещё оставалось только словом, не чувством.
Врач был тем же самым мужчиной, которого я смутно помнила по прошлому пробуждению. Высокий, в очках, с усталым лицом человека, который слишком часто видит чужое горе.
Он подошёл к моей кровати и посмотрел на меня внимательно, но без суеты.
— Доброе утро, Мари. Меня зовут доктор Хейл. Ты помнишь меня?
Я покачала головой.
Он чуть кивнул, будто именно этого и ожидал.
— Хорошо. Не волнуйся, это не экзамен. Я задам тебе несколько вопросов. Просто отвечай так, как чувствуешь, ладно?
— Ладно, — сказала я, хотя мне совсем не было ладно.
Он отодвинул стул и сел напротив.
— Как тебя зовут?
— Мари.
— Сколько тебе лет?
Я замерла.
Странно, но этот ответ пришёл быстрее остальных.
— Четырнадцать.
— Хорошо. Какой сейчас год?
Я помолчала.
Пусто.
— Я не знаю.
Он сделал пометку в планшете.
— Где ты сейчас находишься?
— В больнице.
— А в каком городе?
Я снова не ответила.
Доктор Хейл посмотрел на меня поверх очков.
— Ты помнишь, что случилось до того, как ты оказалась здесь?
Я напряглась, пытаясь вытащить хоть что-то.
Белый шум..
Чувство как «Падение во сне»
И больше ничего.
— Нет.
— Ты узнаёшь этих людей? — Он очень осторожно кивнул в сторону моих родителей.
Я посмотрела сначала на Трисс, потом на отца.
Трисс сидела неподвижно, сжав пальцы в замок так сильно, что побелели костяшки. Отец стоял у окна, но всё равно смотрел только на меня.
— Нет, — сказала я.
Доктор Хейл выдержал паузу.
— А своё детство? Школу? Друзей?
Я попыталась.
Ничего.
Не просто туман. Не обрывки. А настоящая, жуткая пустота.
— Нет, — прошептала я. — Я ничего не помню.
Эти слова наконец испугали уже и меня саму.
— Совсем ничего?
— Нет.
Доктор Хейл отложил планшет.
— Мари, послушай меня внимательно. Ты сильно ударилась головой. У тебя была серьёзная стрессовая реакция, а затем — кратковременное помрачение сознания. Иногда после такого память восстанавливается не сразу. Иногда она возвращается частями. Сейчас тебе не нужно заставлять себя вспоминать. Это может только усилить тревогу.
— Но почему я не помню... их? — Я посмотрела на родителей. — Почему я смотрю на них и ничего не ощущаю?
Внутренняя часть бровей Трисс сблизилась и поднялась, совмещая надежду печаль и тяжесть она взглянула на доктора поддерживая вопрос.
Отец резко отвернулся к окну. На секунду он не выдержал вопроса, но тут же собрался и повернулся к нам.
Доктор Хейл выдержал ещё одну паузу.
— Потому что мозг иногда защищается странным образом, — сказал он спокойно. — Нам нужно время, чтобы понять, что именно произошло и как глубока эта амнезия. Но ты не одна. И ты в безопасности.
Слово "безопасности" прозвучало правильно, но почему-то не успокоило.
— А если я не вспомню? — спросила я.
На этот раз никто не ответил сразу.
Я поняла, что сказала вслух нежелательную вероятность.
Доктор Хейл поднялся.
— Мы пока не делаем выводов. Я попрошу медсестру принести тебе воды и лёгкий завтрак. А вам, — он посмотрел на родителей, — лучше ненадолго выйти со мной.
Трисс тут же напряглась.
— Нет, я не хочу оставлять её одну.
— Это всего на минуту, — сказал врач. — И ей тоже нужен воздух.
Отец мягко, но настойчиво коснулся плеча Трисс.
— Пойдём.
Она посмотрела сначала на него, потом на меня, и в этом взгляде было столько боли, что я почти физически почувствовала её на коже.
— Я скоро вернусь, — сказала она тихо.
Я только кивнула.
Когда дверь за ними закрылась, палата вдруг стала огромной.
Я осталась одна.
Солнце уже поднялось выше и ползло по тумбочке тонкой светлой полосой. Я перевела взгляд на свои руки. На тонкие пальцы. На больничный браслет. На синеватую вену под кожей. Всё это было моим — и в то же время казалось почти таким же чужим, как лица моих родителей.
Моих родителей.
Я повторила про себя это словосочетание снова.
Ничего.
Ни тепла, ни памяти, ни узнавания.
Я осторожно подняла руку к виску. Голова сразу отозвалась тупой болью. Под волосами нащупалась плотная повязка.
Так, значит, я правда ударилась.
Я закрыла глаза, пытаясь заставить себя вспомнить хоть что-нибудь.
Темнота.
Шум.
Чей-то голос.
Тихий.
Мужской.
Очень близкий.
У меня перехватило дыхание.
Я не могла разобрать ни лица, ни слов, ни даже черт. Только ощущение. Будто в моей жизни был кто-то, чьё отсутствие я чувствовала раньше, чем вообще узнала о нём.
Я резко открыла глаза.
Нет.
Ничего не вышло.
Дверь открылась снова.
На этот раз вошла молодая медсестра с подносом Сара. Она поставила на тумбочку воду, тосты и какую-то белую коробочку с таблетками, быстро улыбнулась мне и тут же отвела взгляд, как это делают люди, когда знают больше тебя и боятся сказать лишнее.
— Тебе лучше немного поесть, — тихо сказала она.
— Сколько я здесь? — спросила я.
— Несколько дней.
Несколько дней.
У меня внутри всё похолодело.
— И всё это время... я никого не узнавала?
— Я не могу обсуждать это без врача, — ответила она слишком быстро.
И именно эта поспешность сказала мне больше любых слов.
Когда она ушла, я даже не притронулась к еде.
В коридоре послышались голоса.
Сначала я не вслушивалась. Потом до меня донеслось моё имя.
Я замерла.
Говорил доктор Хейл. Голос у него был приглушённый, но спокойный.
— ...мы ещё не можем сказать наверняка, насколько стойкими будут нарушения памяти после травмы.
Ответ Трисс я не расслышала — только её сдавленный, быстрый голос.
Потом снова врач:
— Но меня беспокоит не только амнезия. Пришли результаты анализов и МРТ. Есть изменения, которые нельзя объяснить одним падением.
У меня заледенели пальцы.
Тишина за дверью стала почти осязаемой.
— Что это значит? — голос отца прозвучал ниже и суше, чем раньше.
Я не видела его лица, но почему-то сразу представила, как он сейчас стоит, напрягшись всем телом.
Доктор Хейл ответил не сразу.
— Это значит, что у Мари, вероятно, уже давно развивается неврологический процесс. И удар, и стресс могли стать не причиной, а триггером — тем, что резко вывело всё на поверхность.
Неврологический процесс. Я напряглась и меня сдавила паника, я не понимаю кто я и где, не понимаю кто меня окружает. Будто только появилась на свет, но уже рассуждаю. Это как жизнь с нуля в осознанном возрасте с непонятным заболеванием и чужие близкие.
— Насколько это серьёзно? — спросил отец.
Теперь я услышала, как дрогнул его голос. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило.
— Может быть серьезно, — сказал доктор Хейл. — Нам придётся дообследовать её. Пока я не хочу говорить точный диагноз без подтверждения, но заболевание, по всей видимости, прогрессирующее.
Трисс тихо заплакала.
Она показалась мне излишне эмоциональной, что немного напрягло.
Это был не громкий плач. Не истерика. Просто звук человека, у которого рушится мир.
Я сидела на кровати, не двигаясь.
Слово "прогрессирующее" застряло в голове, как игла..
Но уже знала: дело не только в том, что я упала.
Дверь снова открылась, и родители вошли в палату.
У Трисс было лицо человека, который за минуту постарел на несколько лет. Отец, наоборот, будто стал ещё собраннее — настолько, что это выглядело почти страшно.
Я посмотрела на них.
Они посмотрели на меня.
Теперь между нами было ещё что-то новое — не только чуждость, не только страх, не только потерянная память.
Ещё и тайна, которую вот вот они начнут скрывать.
Трисс села рядом и осторожно поправила край одеяла.
— Всё хорошо, — сказала она слишком быстро. — Просто врач хочет сделать ещё несколько обследований.
Я не сводила с неё глаз.
— У меня что-то серьёзное?
Она замерла.
Отец ответил раньше неё:
— Мы разберёмся.
Не "нет".
Не "тебе показалось".
Не "всё в порядке".
Я это заметила.
— Значит, да, — тихо сказала я.
— Мари... — начал он.
— Значит, да, — повторила я уже твёрже.
Трисс закрыла лицо ладонями.
Возможно я была резка, я ощущала нервозность от поведения чужих мне людей, которые решают за меня что я буду знать о себе а что нет.
Отец медленно выдохнул и подошёл ближе.
— Мы пока сами не знаем всего, — сказал он. — Но что бы это ни было, ты не одна. Слышишь? Мы здесь.
И в этот момент я снова увидела в его глазах то же самое, что несколько минут назад: отчаянную попытку найти во мне кого-то родного. Будто он всё ещё надеялся, что я вдруг посмотрю иначе. Узнаю. Назову его папой не потому, что мне так сказали, а потому что действительно вспомню.
Мне вдруг стало больно за него.
Я по-прежнему их не помнила.
Но впервые почувствовала что-то другое.
Жалость. Нежность. Страх за них.
Слишком мало. Но уже не пустота.
Трисс подняла лицо.
— Ты хочешь, чтобы мы ушли? — спросила она так осторожно, словно этот вопрос мог окончательно добить её.
Я посмотрела на неё.
Потом на отца.
И тихо покачала головой.
— Нет.
Трисс снова заплакала, но на этот раз совсем иначе — тише, будто в этом слове было хоть какое-то спасение.
Отец сел у моей кровати. На этот раз не касаясь меня сразу. Просто рядом.
И только спустя несколько секунд осторожно, будто спрашивая разрешения без слов, снова накрыл своей ладонью мою руку.
Теперь этот жест уже не испугал меня так сильно.
Я не ответила на него.
Но и не отдёрнула руку.
За окном светлело всё ярче. Больница жила своей утренней жизнью: где-то звенела тележка, открывались двери, приглушённо звучали голоса. А я сидела в постели между двумя людьми, которые называли себя моими родителями.
---