Спасительная ложь?
---
# Глава 5
Дверь палаты открылась ближе к вечеру.
Я подняла голову почти сразу. За день я успела привыкнуть к больничной тишине, и теперь любой шорох в коридоре входил в неё, как тонкая трещина в стекло. На пороге появились трое, и по тому, как на миг вытянулись лица родителей, я поняла: это не просто посетители.
Значит, мои друзья.
Я смотрела на них молча, пытаясь нащупать внутри хотя бы слабый отклик, хотя бы смутное узнавание. Но вместо этого во мне была только ровная, настороженная пустота.
Первой вошла девушка.
Белокурая, очень ухоженная, с тонкой фигурой и глубоко посаженными бирюзовыми глазами, чистыми и ясными, как холодная вода. Волосы у неё были чуть ниже плеч — светлые, гладкие, аккуратно лежащие, словно даже больничный воздух не решился нарушить их форму. Маленький вздёрнутый нос, плавная линия губ, мягкие, гармоничные черты лица — в ней было что-то тонкое, почти фарфоровое, но без хрупкой беспомощности. Она казалась девушкой, в которой красота давно срослась с хорошими манерами, сдержанностью и тихой внутренней дисциплиной.
Следом вошёл высокий парень.
Крепкий, с хорошей осанкой и той спокойной, уже почти мужской пластикой движений, которая сразу выдаёт надёжность. В его лице не было броской эффектности, но была собранная, прямая красота: тёмные волосы, сильная линия подбородка, ровный взгляд, широкие плечи. На таких не засматриваются с первого взгляда — к ним привыкают чуть позже, когда становится ясно, что за этой сдержанностью стоит характер.
Последним вошёл третий.
И на нём взгляд задержался сам.
Он был красив той острой, тревожащей красотой, которая не ищет внимания и потому забирает его без спроса. Высокие скулы, крупные карие глаза, тёмные до густоты, полные губы, светлая кожа с едва уловимым оттенком загара. Волосы были чуть взъерошены, и эта небрежность только подчёркивала живость его лица. В фигуре чувствовалась спортивная сила: крепкая шея, сильные плечи, руки, в которых угадывалась привычка к движению, к напряжению, к скорости.
Но дело было не только во внешности.
В нём жила тяжесть.
Он стоял чуть в стороне, словно заранее провёл между собой и этой палатой невидимую черту. И всё же именно от него воздух в комнате менялся заметнее всего.
— Мари... — первой заговорила белокурая девушка.
Голос у неё оказался таким же, как лицо: чистым, аккуратным, бережным.
— Я Тара, — сказала она. — Мы давно дружим.
Майк слегка кивнул.
— Майк.
Я перевела взгляд на третьего.
— А ты?
Он посмотрел прямо на меня.
— Брэд.
И в ту же секунду внутри что-то качнулось.
Не память. Не образ. Не узнавание.
Только слабое смущение, от которого почему-то захотелось опустить глаза. Это было так нелепо и не к месту, что я почти сразу разозлилась на себя за этот отклик.
Но Брэд успел его заметить.
Я поняла это по тому, как жёстче стала линия его рта. Как в глазах на короткий миг мелькнуло что-то острое, внутренне сдержанное. Он уловил эту едва заметную искру не хуже меня — и она его не обрадовала.
На одно мгновение в нём проступил сбой. Не движение, не намерение, а внутренний толчок — запретный, нежелательный, почти злой. Следом за ним пришло другое: глухое раздражение на самого себя. На меня. На всё, что он помнил, в отличие от меня.
Он отсёк это быстро и холодно.
— Я должна вас помнить? — спросила я.
Тара отвела взгляд первой.
— Да, — ответила она. — Должна.
— Простите, — тихо сказала я. — Я ничего не помню.
— Не извиняйся, — сразу отозвался Майк.
Потом сам понял поспешность своих слов и смягчил тон:
— Тебе не за что извиняться.
Я обвела их глазами по очереди. Между ними чувствовалось что-то плотное, недосказанное, словно они вошли в палату уже с общей тяжестью и теперь очень бережно выбирали, что можно положить мне в руки, а что — нет.
— Скажите честно, — произнесла я. — Я вас боялась?
Тара и Майк переглянулись почти незаметно.
— Нет, — сказала Тара после короткой паузы. — Просто последние дни выдались тяжёлыми.
Последние дни.
Снова слово, за которым удобно прятать слишком многое.
— А мы с ним были близки? — Я посмотрела на Брэда.
Теперь замолчал уже он.
Тара и Майк невольно перевели взгляд на него, и это не укрылось от меня.
— Когда-то, — ответил Брэд.
Одно слово.
И в нём было больше правды, чем мне, по-видимому, собирались сказать вслух.
Я хотела спросить ещё, но он уже достал из кармана телефон. Небольшая тёмная раскладушка щёлкнула в пальцах, экран коротко вспыхнул холодным светом. Брэд скользнул по нему взглядом и захлопнул крышку.
— Нам пора, — сказал он.
Тара сразу повернулась к нему.
— Мы же только пришли.
— Нам пора, Майк, — повторил он, уже не глядя на неё.
Голос был ровным, без грубости, но в нём стояла такая жёсткая отсечка, что спор сразу потерял смысл.
Майк перевёл взгляд с него на меня, потом обратно. На мгновение мне показалось, что он всё-таки останется, но Брэд уже сделал шаг к двери, и Майк, коротко выдохнув, поставил пакет с продуктами около кровати, подошел ко мне, осторожно коснувшись руки слегка улыбнулся .
-Я еще зайду до отъезда, поправляйся.
Он улыбнулся сильнее, положил руку мне на голову и как-то по дружески легко погладил и чуть взъерошил волосы. Но, это ощущалось так естественно и органично, что мне не хотелось уклониться и сомнений в нем не возникло.
Он вышел следом за Бредом.
Только перед самым выходом Брэд посмотрел на меня.
Ровно. Прямо. И так сдержанно, что от этой сдержанности стало волнительно.
— Рад, что ты в порядке, — сказал он.
Вот и всё.
Ни улыбки, ни тепла, ни следа той искры, которая всего минуту назад дрогнула между нами.
Меня это почему-то задело.
Совсем чуть-чуть, но ощутимо — как если бы он сам оборвал нить, которую я не успела понять.
— Спасибо, — ответила я.
И, кажется, прохлада в моём голосе прозвучала заметнее, чем мне хотелось.
Он кивнул и вышел.
Майк задержался в дверях лишь на секунду.
— Я ещё зайду, — сказал он.
И тоже ушёл.
Когда дверь закрылась, палата словно выдохнула.
Тара осталась одна напротив меня. Только теперь я заметила, как глубоко она вдохнула, будто всё это время дышала в пол силы. Она подошла ближе и села на стул у кровати.
За окном ещё лежал влажный серый свет после дождя, но где-то под облаками уже собирался вечерний розовый отблеск. Капли на стекле тянулись тонкими дорожками, ветви деревьев медленно стряхивали с себя остатки воды, и палата на этом фоне казалась тише, мягче, почти отрешённой.
Я машинально провела рукой по тумбочке и теперь заострила внимание на лежавший там небольшой блокнот в светлой обложке.
— Это не моё? — спросила я.
— Да, — ответила Тара. — Твой.
Я открыла его наугад.
На страницах были короткие записи, наброски, списки. Где-то одно слово, где-то фраза, где-то даты. Почерк был мой, хотя и казался почти чужим. На одной из страниц, ближе к середине, я увидела три имени, написанные столбиком:
*Аррен
*Майк
*Тара
И ниже — дата:
*17 мая*
Я замерла.
Имя Аррен отозвалось внутри странно и ярко. Не воспоминанием даже — вспышкой. В груди что-то качнулось, по коже пробежала тонкая дрожь. Этот отклик был сильнее, чем всё остальное за день, будто само имя задело глубоко спрятанную жилу.
Я подняла глаза на Тару.
— Кто такой Аррен?
Она замолчала.
Не надолго. Ровно настолько, чтобы я успела понять: ответ она не вспоминает, а выбирает.
— Это наш старый общий друг, — сказала она наконец. — Вы давно уже не общались.
Я смотрела на неё внимательно.
— Просто друг?
Она взяла небольшую паузу ее взгляд стал острее но будто в прострации она ответила:
— Да.
-Понимаешь, когда тебе было 10 к нам приехал мальчик Арен, он понравился тебе..но через 2 года перевелся .Мы его больше не видели. Я знаю что ты с ним хорошо общалась раньше. Ты сильно переживала по этому поводу.
-Мммм..жаль. Я хотелось бы его увидеть тоже однажды.
(Меня смущало это чувство от его имени, но если есть такие люди открывающие в моем теле машинальные реакции, значит с их помощью я могу получить обратно свою память)
-Может так мне удастся вернуть свои воспоминания!
Знаешь где он сейчас живет?
Лицо Тары побледнело.
Такой я ее еще не видела.
-Ты хорошо себя чувствуешь? (Спросила я)
Она солгала не потому, что была уверена.
Не потому, что ясно понимала, что делает.
Просто в ту минуту ей казалось, что правду нельзя произносить вслух. Не здесь. Не сейчас. Не Мари — такой хрупкой, растерянной, ещё не успевшей собрать себя заново.
В её сердце тяжёлым камнем лежали страх и память о потере, слишком близкой, живой, чтобы рисковать снова. Что стало бы с Мари, если бы она услышала правду именно сейчас? Если бы это имя, его история, едва прозвучав, обрушило бы неё всё сразу?
Рядом не было никого, кто мог бы разделить с Тарой эту ответственность — ни за ложь, ни за правду. Решение пришлось принимать одной. И весь его вес тоже остался внутри неё.
Да, она твёрдо решила, что не может потерять подругу.
Почему-то Тара была убеждена: от этого горя Мари просто обезумеет.
-Да, просто что-то живот перехватило..
Слова звучали гладко, аккуратно, складно.
Я снова посмотрела на имя.
Аррен.
В нём было нечто совсем не "старое" и не "неважное". Имя жило внутри с какой-то странной остротой, тёплой и болезненной одновременно.
— Тогда почему мне так неспокойно? — спросила я.
Тара подалась ко мне чуть ближе.
— Память сейчас цепляется за всё подряд. За имена, за строчки, за отдельные ощущения. Это не значит, что за каждым таким откликом стоит что-то важное.
Я провела пальцем по дате.
- 17 мая.
-Это твой день рождения.
Кратко подсказала подруга.
— Значит, я что-то планировала?
— Конечно. — Её голос стал теплее. — Ты всегда всё записывала. Идеи, списки, мелочи. Это могло быть что угодно.
Я закрыла блокнот, но ощущение не исчезло.
Имя осталось внутри — тонкой занозой, к которой всё время возвращается язык.
— Вы все очень осторожно со мной разговариваете, — сказала я, глядя в окно. — Как будто боитесь не меня, а того, что я могу вспомнить.
Тара ничего не ответила сразу.
Только отвела взгляд, и в этом движении было больше правды, чем в её словах.
Потом она мягко увела разговор в сторону:
— Мы с Майком уезжаем на несколько дней.
— Куда?
— В Швецию. С родителями.
Я села чуть ровнее.
— Почему?
— У отца командировка, — сказала она. — Он географ. Едет по работе в соседнюю страну и решил взять нас с собой — мы там никогда не были.
На секунду её голос стал другим — теплее, живее, как бывает, когда человек на миг возвращается в знакомую жизнь, где можно просто говорить о доме и семье.
— Он у нас серьёзный, — продолжила Тара. — Немного строгий, прямой, местами старомодный. Не умеет красиво обставлять заботу, но всё равно делает для семьи всё, что может.
Я невольно улыбнулась.
— А мама?
— Совсем другая. — Уголки её губ дрогнули. — Она играет на скрипке, участвует в пьесах и представлениях. Очень творческая, чувствительная. Папа решил, что ей тоже пойдёт на пользу смена обстановки. Да и всем нам, наверное.
Я слушала её и ясно видела эту семью: серьёзного мужчину с картами, маршрутами и внутренней жёсткостью; женщину со скрипкой и тонкой, тревожной душой; детей, которых увозят в другую страну между делом, а на самом деле — чтобы всем стало легче дышать.
— Вы надолго?
— На несколько дней.
— Ясно.
Тара посмотрела на меня с неожиданной нежностью.
— Мы вернёмся.
Я кивнула.
И почему-то подумала не о ней, не о Швеции и даже не о поездке.
А о том, что после ухода Брэда палата стала спокойнее.
И пустее.
Когда Тара поднялась, чтобы уйти, свет за окном уже заметно потеплел. Серое небо ещё держалось над деревьями, но по краям облаков пробивался розовый закат, и капли на стекле ловили его, как крошечные блики на нитях.
— Отдыхай, — тихо сказала Тара. — И постарайся не мучить себя.
— Это сложно.
— Знаю.
Она задержалась на секунду, словно хотела добавить что-то ещё, но передумала. Потом вышла из палаты.
В коридоре она пошла не сразу. Отошла подальше от двери, достала телефон и набрала номер.
— Алло... Трисс? — голос у неё был тихим, но собранным. — Это Тара. Нам нужно встретиться сегодня. Да. Обязательно. В восемь пятнадцать. В кафе. Хорошо. Да, я подойду.
Она убрала телефон не сразу.
На несколько секунд её лицо стало совсем другим — не девичьим, не мягким. Взрослым. Тяжёлым. Решившимся.
Потому что, увидев Мари сегодня — спокойную, растерянную, почти светлую в своей пустоте, — Тара с пугающей ясностью поняла: она не хочет, чтобы память вернулась.
Не сейчас.
Не такой ценой.
А в палате за её спиной вечер медленно расправлял над больничными стенами розовый, влажный свет, и тонкие капли на окне ещё долго дрожали, не решаясь сорваться вниз.
---