Приятное напряжение
После того как Тара ушла, в палате воцарилась особенная тишина — не пустая, а наполненная влажным вечером, тонким запахом лекарств и тем мягким ожиданием, которое приходит после дождя.
Я повернула голову к окну. Оно было приоткрыто, и в комнату входил свежий воздух — остывающий асфальт, чуть сладковатое дыхание сада, который ещё не успел стряхнуть с себя воду.
Мне вдруг захотелось открыть окно полностью.
Я осторожно подошла к нему, взялась за раму и распахнула створку настежь. В палату сразу вошёл вечер — тёплый, влажный, почти летний. Воздух коснулся лица, шеи, рук, и я на секунду прикрыла глаза.
После дождя мир всегда выглядит так, будто его только что заново придумали.
Воздух был тёплым, около восемнадцати градусов, и в этом тепле не было дневной тяжести — только свежесть, мягкость и что-то ласковое.
Я опёрлась ладонями о подоконник и долго смотрела вниз.
Именно тогда я почувствовала взгляд.
Не случайный. Не мимолётный.
Он лёг на спину почти осязаемо — как тёплая ладонь, как медленный ожог. Я не обернулась сразу. Почему-то замерла, продолжая смотреть на улицу, хотя уже знала: в палате я не одна.
Когда я всё-таки повернула голову, у двери стоял Брэд.
Не прислонившись, небрежно, а как-то слишком неподвижно, собранно. Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде было то самое молчаливое давление, от которого воздух между двумя людьми меняется прежде, чем прозвучит хоть слово.
Вечерний свет из окна ложился ему на лицо неровными полосами. На фоне розовеющего неба резче проступали скулы, линия рта, тень под глазами. Он казался старше, чем был на самом деле, — внешне, внутренне. В нём стояло что-то непроговорённое, тяжёлое, и именно это сейчас цепляло сильнее его красоты.
Я не знала, что сказать.
Он тоже молчал.
И всё же между нами уже возникло напряжение — вязкое, почти телесное. Оно собиралось в паузе, в том, как он не отводил глаз, в том, как мне вдруг стало неловко стоять у распахнутого окна босиком, в больничном платье, с влажным воздухом на коже и волосами, которые ветер трогал за плечи.
К счастью, дверь снова открылась.
В палату вошёл доктор Хейл с планшетом в руке. Его появление разрезало паузу так вовремя, что я едва не выдохнула с облегчением.
— А, вот вы где, — сказал он, переводя взгляд с меня на Брэда. — Мари, завтра утром тебе нужно сделать МРТ.
Я сразу повернулась к нему.
— МРТ?
— Да. Ничего страшного. Нам нужно исключить некоторые возможные риски и получить более ясную картину.
При слове *риски* я невольно напряглась.
Брэд тоже изменился — совсем едва заметно, но этого хватило. Взгляд стал жёстче, челюсть сжалась, а внимание мгновенно перешло на врача. В этом был немой вопрос без слов — тяжёлый, настороженный, почти требовательный.
Они посмотрели друг на друга дольше, чем требовала обычная фраза.
Мне снова стало не по себе.
И именно поэтому я быстро сказала:
— А можно мне сейчас выйти ненадолго? Хотя бы на пять минут. На улице так красиво... Я бы просто подышала.
Доктор перевёл взгляд на окно. В палату действительно входил чудесный вечер — влажный, розовеющий.
— Погода сегодня и правда на редкость удачная, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Но, Мари, у тебя ещё не зажил шов. Не забывай об этом.
Я нахмурилась.
— Я буду осторожна.
— На это я очень надеюсь, — ответил он. — Поясница ещё не простила тебе падение на стекло.
Только сейчас я заметила, как Брэд хмурится. Его правая рука медленно сжалась в кулак, потом разжалась. Он смотрел на меня с выражением, в котором тревога и злость на самого себя стояли рядом, не мешая друг другу.
Доктор Хейл перевёл взгляд с него на меня, и в его улыбке мелькнула лукавость.
— Впрочем... у тебя, кажется, есть прекрасный спутник для короткой прогулки.
Я замерла.
Брэд тоже.
— Если он пообещает хорошо за тобой приглядывать, — продолжил врач, уже почти забавляясь, — вы можете немного пройтись. Совсем немного. Без подвигов, без героизма и без желания доказать миру, что вам всё нипочём.
Я невольно улыбнулась.
— Обещаю.
Доктор посмотрел на Брэда.
— А ты?
Брэд выдержал короткую паузу.
— Пригляжу, — сказал он.
Голос у него был ровным, но в нём по-прежнему оставалась та глухая нота, которую я никак не могла расшифровать.
— Вот и прекрасно, — заключил доктор. — Десять минут. И обратно.
---
Мы вышли во двор через боковой коридор, где окна были распахнуты настежь, а на подоконниках ещё стояли капли, словно дождь заходил сюда вместе с ветром а стены собрали влажность, создавая аромат серой сырости в коридоре и прохлады.
Я шла медленно — не из осторожности даже, а потому что не хотела торопить этот вечер. После больничной палаты он казался почти подарком.
Листья на деревьях были тяжелее обычного и блестели, будто их покрыли прозрачным лаком. В лужах дрожали облака, небо и верхушки деревьев.
Брэд шёл рядом, молча, засунув руки в карманы. Он не приближался без необходимости, но я всё равно чувствовала его присутствие физически — как чувствуют тепло чужого тела в прохладном воздухе.
— Ты всегда такой разговорчивый? — спросила я, чтобы разбить тишину.
Он коротко посмотрел на меня.
— Нет.
— Тогда почему сейчас — да?
Уголок его рта едва заметно дрогнул.
— Потому что ты задаёшь неудобные вопросы.
— Я ничего ещё не успела спросить.
— Вот именно.
Я рассмеялась.
Смех после всего, что случилось, прозвучал странно — легко, звонко, почти чуждо. Но вечер принял его без возражений, и мне вдруг стало легче.
Мы шли по узкой дорожке. Я обернулась на него через плечо.
— А если я всё-таки задам неудобный вопрос?
— Не советую.
— Почему?
— Потому что ответ тебе может не понравиться.
— Или тебе.
Он посмотрел на меня чуть пристальнее, и в этом взгляде на секунду проступило что-то острое, знакомое, хотя знакомым быть не могло.
Я, сама не понимая зачем, легко толкнула его в плечо по дружески.
Толчок вышел сильнее, чем я рассчитывала.
Брэд качнулся к мокрым кустам и тут же поймал равновесие.
— Ну всё, доигралась, — сказал он.
И прежде чем я успела сообразить, что он собирается сделать, он резко присел.
В следующую секунду его голова протиснулась между моих ног, и я замерла, не дыша.
Мир на миг сузился до влажного воздуха, внезапного жара под кожей и его близости — такой неожиданной, телесной, лишённой всякой подготовки. У меня перехватило дыхание, пальцы сами собой вцепились в его плечи.
Потом он легко выпрямился.
И я вдруг оказалась у него на плечах.
— Брэд! — выдохнула я, уже не зная, смеяться мне или возмутиться.
Он держал меня крепко, уверенно, как будто это ничего для него не стоило.
— Не будешь играться в следующий раз , — отозвался он.
Я засмеялась уже по-настоящему. Сверху больничный двор выглядел иначе: шире, наряднее, будто вечер расправил его одним движением. Воздух был ещё теплее, чем мне казалось снизу, а ветви деревьев почти касались меня влажной зеленью.
— Ты ненормальный, — сказала я.
— Возможно.
— И часто ты так развлекаешься?
— Смотря кто рядом.
Я на секунду притихла.
Потом спросила:
— Мы правда были близки?
Он не ответил сразу. Продолжал идти, и по тому, как напряглись его плечи под моими ладонями, я поняла: вопрос попал точно туда, куда не следовало.
— Когда-то, — повторил он то же слово, что и раньше.
— Это не ответ.
— Другого пока нет.
Я склонилась чуть ниже, чтобы лучше видеть его лицо сбоку.
— Может, потому что у тебя нет памяти, а у меня есть.
Фраза прозвучала глухо и отрывисто.
Я замолчала на секунду, а потом, сама не зная зачем, усмехнулась:
— А может, я просто тебе нравилась, и ты так и не смог признаться?
Я сказала это легко, с тенью смеха, даже не думая, что могу попасть в точку.
Брэд не ответил сразу.
Он продолжал идти, и я вдруг почувствовала, как его руки, до этого державшие меня уверенно и отстранённо, легли выше — на мои голени. Ладони сомкнулись чуть крепче, не грубо, но ощутимо. Он остановился.
Всего на секунду.
И в этой секунде что-то изменилось.
Я глубоко вдохнула.
По телу прошла странная волна — не страх, не смущение, а неожиданное напряжение, от которого кожа стала чувствительнее, а воздух вокруг — плотнее. Оно было почти незнакомым и почему-то приятным.
Брэд всё ещё не поднимал головы.
Потом коротко выдохнул.
— Не выдумывай, — сказал он. — Мы просто дружили.
Последние слова дались ему не сразу. Его дыхание едва заметно сбилось, и мне стало ясно: дело не в одной моей фразе. В самом этом прикосновении, в паузе, в внезапной близости между нами было что-то, что он сам не хотел чувствовать.
Я посмотрела вверх, на влажные после дождя ветви, на розовеющее между ними небо, и вдруг снова вспомнила имя, записанное в блокноте.
— А Аррен? — спросила я уже тише, задумчиво. — Ты его знал?
Он остановился.
Не резко. Но достаточно ощутимо, чтобы я сразу почувствовала, как по его телу прошла короткая волна напряжения.
— Что? — переспросил он.
— Аррена, — повторила я. — Ты его знаешь?
Он медленно поднял голову, будто не расслышал.
— Значит, к тебе возвращается память?
В его голосе было не облегчение. И не радость. Скорее изумление, настороженность и что-то ещё — почти шок, который он старался не показать.
— Не совсем, — сказала я. — Просто я увидела имя в блокноте. Тара сказала, что это мой старый друг. Что он пару лет назад уехал в другой город, и мы перестали общаться. Мне стало интересно... ты его знал?
Брэд молчал.
Потом очень медленно произнёс:
— Что?
Я нахмурилась.
— Ну, если он был моим старым другом, вы могли быть знакомы. Разве нет?
Он так резко напрягся, что я почувствовала это даже сквозь его плечи.
— Что за бред, — сказал он сквозь зубы.
И тут же замолчал.
Между нами повисла пауза. Вечер вокруг не стал менее красивым, но воздух больше не казался лёгким. Он сгустился, словно где-то рядом прошла невидимая трещина.
Брэд медленно, очень аккуратно снял меня с плеч, как будто боялся причинить боль. Его ладони на секунду легли мне на талию, и от этого прикосновения в теле снова прошёл короткий, смущающий ток.
Но лицо у него уже было другим.
Закрытым.
Он не ответил ни на один следующий вопрос. Только подхватил меня на руки — легко, уверенно, будто это было самым естественным движением на свете, — и понёс обратно к корпусу.
— Брэд—
— Нам пора.
— Ты можешь хотя бы—
— Нет.
В его голосе не было грубости. Только жёсткая, почти болезненная отсечка.
Доктор Хейл встретил нас у входа в отделение. Увидев, как Брэд заносит меня на руках, он сначала улыбнулся, потом с добродушным видом хлопнул его по плечу.
— Вижу, прогулка прошла успешно.
Брэд ничего не ответил.
Доктор, кажется, почувствовал это и уже без шуток распахнул дверь в палату. Брэд вошёл, подошёл к кровати и очень бережно опустил меня на край матраса.
На секунду он замер.
Я подняла на него глаза.
Он смотрел прямо в мои — долго, тяжело, с тем выражением, которое невозможно было быстро назвать. В нём было всё сразу: напряжение, досада, усталость, запрет, остаточное тепло от тех нескольких минут, когда мы смеялись под деревьями, и что-то ещё, более тёмное, глубже запрятанное.
Потом он резко отступил.
Развернулся.
И вышел, не сказав ни слова.