Страстный. Плохой. Опасный.

Домой не возвращаюсь, так как Андрей обрывает телефон звонками после нашего не самого удачного разговора. Первый и единственный раз ответила на звонок, чтобы брат не волновался, услышал мой голос для ясности, что я живая и невредимая.

Когда посыпались ругательства, сразу закончила разговор, сбросив вызов. Сама сейчас на взводе и могу наговорить лишнего... Максим сказал ждать его в восемь вечера в одном из центральных скверов, но я уже здесь, хотя время едва обеденное.

Бессмысленно возвращаться домой пока Андрей в ярости и с удовольствием начнет читать мне нотации до поздней ночи. К тому же когда Вадим расскажет ему о папке, то вряд ли вообще моей моральной заднице будет безопасно вернуться домой. Отлупит самыми хлесткими словами.

Остаюсь в машине, разве что перебираюсь на заднее сидение, изучая только одну имеющуюся вещь в моих руках — злосчастную папку с собранными материалами против Господина Гордеева...

Сейчас можно написать настолько убойную статью, что у каждого читателя волосы дыбом встанут! В особенности, если прикрепить фотографии для доказательства моих слов, а на сайте сохранить видео с камер наблюдения, тогда точно ни у кого не останется сомнений, что Гордеев двуличное садистское животное.

Только после такого номера меня скомпрометируют и вряд ли популярность журналиста перекроет то, что на видео я выгляжу развратной грязной шлюхой, умоляющая ее трахнуть. После такого популярной стану только среди себе подобных, где-нибудь в категориях порносайта...

Ужасно злюсь, но в такой ситуации я бессильна.

Поскорее бы все закончилось, но время до вечера длится настолько долго, что я успеваю посадить свой телефон и даже выспаться на удобном заднем сидении. Мой внешний вид стал еще больше неряшливым и отторгающим... Чем я безумно довольна перед встречей с Максимом.

Потрепанная, помятая и немного дерганная ожидаю его на входе в парк. Люди проходят мимо меня с заинтересованными вызывающими взглядами, оценивая мой внешний вид и оскал на губах, когда я всем показываю, что вижу, как на меня пялятся.

Тоже мне, идеалисты, которые всегда проходят мимо, показывая свое осуждение колким взглядом, но при этом никто никогда не спросит, что же именно произошло с убитым морально человеком. Как-нибудь нужно взять анализ социального поведения для статьи, тема мне уже очень близка, проблем с сюжетом не возникнет.

Слишком глубоко ухожу в себя, поэтому не сразу замечаю подошедшего ко мне Игната. Карие глаза мужчины снова с укором смотрят на меня, но с таким липким сожалением, что вмиг становится не по себе.

— Помните мои слова про то, что не следует дразнить голодного зверя? — спрашивает мужчина. Я киваю. — Не забывайте их, иначе помочь вам будет уже невозможно.

Он сопровождает меня до машины, пока мое сердце громыхает в ушах, почти оглушая от волнения. Я пробую взять себя в руки, но все четно. Мне не хочется связываться с Гордеевым, садится в его машину, разговаривать и очередной раз выяснять отношения.

Только другого варианта не существует.

Игнат открывает дверцу машины. Замечаю на пассажирском сидении Максима, беззаботно сидящего с телефоном в руках. Сейчас вспоминаю, что в моих руках нет ничего, кроме папки, и в случае защиты у меня нет шансов выиграть неравную борьбу.

Задержав дыхание, усаживаюсь в машину, вцепившись пальцами в папку. Игнат закрывает дверцу и садится на водительское место. Напряженную тишину расшатывает мое взволнованное сбитое дыхание, привлекая внимание Гордеева.

— Показывай, — приказывает мужчина. Я беспрепятственно отдаю ему папку, стараясь не прикасаться с ним ни рукой, ни взглядом. В салоне пахнет его парфюмом, поэтому даже дышать становится невыносимо.

Я чувствую опасность.

Он открывает папку, перелистывает, просматривая каждый лист, внимательно изучая информацию в напряженной тишине.

— Почему не хватает заявлений свидетелей? — спрашивает он, окинув меня своим пронизывающим взглядом.

Я лихорадочно думаю, что сказать, при этом продолжая молчать, нервно ерзая по сидению машины.

— Не нашла, — шепнула я себе под нос, поглядывая в окошко, судорожно сглатывая.

— А может не захотела найти? — предполагает Максим, заставляя меня похолодеть. — Посмотри на меня, Ярослава, — не выдерживаю приказного тона, послушно откликаясь на его требование.

Он спокоен, достаточно вальяжен и уверенный в себе мужчина, все еще терпеливо ожидающий моего ответа на его вопрос.

— Не хочу, чтобы кто-то еще из-за меня пострадал. Заявление выкинула в мусор, тебе не о чем волноваться, — из последних сил говорю ровно, глядя своему мучителю прямо в глаза. — Теперь твоя очередь. Удали видео, и я уйду, — договариваю я свое ничтожное требование, которое похоже на жалостливый писк.

Я смотрю на то, как Гордеев берет свой телефон, снимает блокировку. Водит пальцем по экрану, находит галерею, и включает видео, заставляя меня с ненавистью смотреть на него и очередной раз прослушать, что я говорю, как умоляю и унижаю себя. Отвратительно то, что слышит это даже Игнат спереди.

— Знаешь, — тянет задумчиво Максим, облизывая свои губы, — я бы мог тебя отпустить, — договаривает, этими словами заставив меня вмиг насторожиться. — И отпустил бы, но ты мне изменяла за моей же спиной, как подобает настоящей паршивой шлюхе. Сбежала от ответственности, выставила меня идиотом перед людьми. Решила подставить, скомпрометировать меня, используя полномочия брата, и избежать наказания за такое плохое поведение, — с каждым его словом, я понимаю, что мне грозит нечто непоправимое.

Пытаюсь открыть дверцу машины, но она уже оказывается заперта. Несколько раз дергаю ручку дверцы, поглядев на бездвижного Игната, который сидит за рулем, как немая статуя. Мое сердце делает кульбит, и я оборачиваюсь на Максима, исполняя роль затравленной добычи.

— Я не закончил в прошлый раз, а в этот не собираюсь останавливаться. Я тебя не отпущу, пока сам этого не захочу, — он захлопнул папку, хищно усмехнувшись. — Если не хочешь последствий, тебе стоит быть очень послушной. Тебе все ясно? — от меня получает только шокированный взгляд в ответ. — Игнат, езжай.

— Нет, Максим, я же сделала все, как ты велел! — надрывно всхлипнула я, с ужасом осознавая, что машина заводится и выезжает на дорогу, а я все еще остаюсь под чутким вниманием Гордеева. — Так нечестно. Ты же обещал!

— Я тебе ничего не обещал, — бездушно отвечает он.

— Куда мы едем? — я корю себя за то, что снова не придержалась правил безопасности, о чем всегда напоминает мне брат. — Максим, не надо... Игнат, останови машину! Останови!

Хотела покончить с этой историей, украла папку из участка, обманула Андрея, подставила Вадима... И что в итоге? Я позволила ему так просто меня одурачить, увезти меня в свое логово для нового истязания, и не располагаю возможностью отступления назад.

Не имею защиты.

У меня ничего нет против него!

— Малыш, чем хуже ты себя ведешь сейчас, тем жестче будут последствия потом. Я неуверен, что ты готова к такому, поэтому лучше успокойся и сиди смирно, — он угрожает мне удивительно спокойным тоном.

Я прижимаюсь к дверце машины, потеряв контроль над ситуацией.

Все чертовки плохо.

***

Улицы столицы с высотками и домами через время начали рассеиваться. Машина держит путь из города по Новорижскому шоссе, приближаясь к поселку Кристалл Истра. Внутри меня все переворачивается от осознания того, что я оказываюсь самой настоящей пленницей Господина Гордеева, который никак не хочет расставаться и мечтает провести для меня воспитательную процессию.

Машина проезжает мимо коттеджей, удаляясь к крайним постройкам, где вокруг роща леса и река. Поверить не могу, что он решил буквально похитить меня и вывезти из города без каких-либо проблем, ведь я сама пришла к нему и села в машину. Он не принуждал, а я не сопротивлялась.

Страшно подумать, что он может сделать, когда знает в любом случае останется безнаказанным, нетронутым полицией, и совершенно чистым в СМИ, как прежде. Отчаянье поглощает меня с головой.

Я не хочу здесь быть, не хочу быть с ним... Хочу домой.

Игнат останавливается у высокого каменного ограждения, посигналив. Тяжелые массивные ворота открываются и пропускают машину на территорию коттеджа. Игнат паркует автомобиль, а я почти не шевелюсь, только осматривая местность, пытаясь определить, что нужно предпринять в таком ужасном положении.

— Сиди здесь, — приказывает Максим и выходит из машины вместе с Игнатом, отойдя в сторону, о чем-то беседуя. К ним присоединяются еще трое из охраны, которые стояли ранее на входе... Думаю, Гордеев информирует их по поводу моего местонахождения на территории.

Поглядываю на открытые ворота метров в десяти от машины. За ними дорога и густой зеленый лес в пугающей темноте. Машина удачно стоит правой стороной к воротам, пока мужчины что-то обсуждают слева, повернувшись спинами.

Выбора другого не вижу и не хочу видеть, когда нужно бежать без оглядки. Я максимально тихо открываю дверцу машины и выскальзываю из нее, осторожно присаживаясь.

Слышу голос Гордеева в привычно приказном тоне, и отступаю. На мне удобные эластичные леггинсы, майка и кроссовки для бега. В какой-то момент разворачиваюсь и прытко выбегаю за ворота, помчавшись в глухой лес, скрываясь в темноте.

Но всего мгновенье затишья и пугающий рев моего имени летит в спину, заставляя бежать быстрее и как можно дальше. Я слышу, как преследователи рассеиваются по лесу, не давая мне возможности их обхитрить и скрыться где-нибудь в стороне. И также они стоит слишком близко, чтобы остаться незамеченной.

Через какое-то время я начинаю задыхаться, нещадно колит в левом боку, и я опираюсь на дерево, тяжело дыша. Слышать то, когда приближается Гордеев и его люди невыносимо, но бежать больше нет сил. Я готова рухнуть за землю. Мне нужно несколько минут хотя бы отдышаться.

Когда ветки громко трещат под их ногами, а свет просачивается через темный лес, я прилипаю спиной к громадному дереву, притаившись за ним. Мое сердце останавливается, когда вижу с двух сторон приближающихся мужчин, освещающих дорогу фонарями. Рядом с деревом ничего нет, теперь я ничего не могу сделать для своей защиты больше, чем смирно стоять с колотящимся сердцем в груди и молиться остаться незамеченной.

По мере их приближения я присаживаюсь ниже. Вижу, как один из мужчин проходит достаточно далеко, чтобы меня не заметить. Оказываюсь за его спиной так, что, если он хоть один раз обернется, сразу меня заметит, как и услышит любое передвижение.

Второй подбирается совсем близко, практически впритык к дереву, может нас разделяет три шага, а, может, и десять. В любом случае он слишком близко, и от страха быть найденной, передвигаюсь за деревом, пытаясь скрыть себя за ним по мере приближения преследователя. Обхожу дерево...

Нечто хрустит под ногами. Свет направлен на дерево, его тень падает на меня. Наступила на шишку, их здесь полно. Мужчина не шевелится, пытается прислушаться, и я не шевелюсь, пытаясь не выдать себя.

— Вот она! — кричит мужчина, который был дальше, но очень не вовремя обернулся на заминку второго. Пока один стоит и пытается одуматься, а второй уже побежал, я снова кинулась в бег, теперь оказываясь слишком легкой и видимой мишенью для своих гонителей.

Они освещают лес яркими фонарями, и это становится для меня самым неудачным фактором, когда мужчины бегут, а свет мельтешит. Они дезориентируют меня в темноте своими фонарями.

В самые последние моменты обнаруживаю перед собой деревья, выставляя руки, прищуриваясь, двигаясь почти на ощупь. Чем ближе они за моей спиной, тем хуже я начинаю ориентироваться.

Я спотыкаюсь через корень дерева, покатившись по влажной прохладной земле с надрывным визгом и особо острой болью в лодыжке. Последние силы отнимает нещадная боль и страх, когда на меня наводят свет, заставляя отвернуться и зажмуриться.

Постепенно подтягиваются другие, охраняя меня, как сторожевые псы. Только Игнат отличается от других мужчин присаживаясь и осматривая мою ногу. На прямой взгляд не отвечает, он кажется совершенно равнодушными ко мне при Господине Гордееве и других мужчин.

— Набегалась? — раздается ехидный вопрос за спиной. Я не отвечаю, только больше напрягаясь из-за его близкого передвижения за моей неприкрытой спиной. — Игнат, — призывает он своего телохранителя.

— Обычный вывих, через несколько часов пройдет, — отчитывается мужчина, при этом помогая мне встать на ноги. Когда подходит Гордеев, тут же хочется вернуться на землю, и притвориться мертвой, только чтобы он ко мне больше не прикасался.

Игнат отходит в сторону, а я с опаской поворачиваюсь к Максиму. Он изучающе смотрит на меня в непрямом свете нескольких фонарей охраны, я и замечаю, как ежесекундно им овладевает ярость. В полутьме он выглядит настоящим бесноватым убийцей.

Я не застаю момента, когда Гордеев поднимает руку, и его мужская ладонь оставляет звонкую пощечину на моей правой щеке. Это было так громко, что в ушах зазвенело. От неожиданности я не успела испугаться, как и не почувствовала боль.

Ощущаю, как к щеке начинает приливаться кровь, и она становится горячей.

Меня захлестывает такое сильное впечатление, что я не шевелюсь. Никто и никогда не поднимал на меня руку. Весьма строгий отец ни разу не стегал ремнем, несмотря на мое своенравие с самого раннего детства. Ни единого подзатыльника за всю жизнь, как бы сильно не портачила. Меня воспитывали словами, но, похоже, Господин Гордеев решил внести свою лепту, и научить быть послушной весьма жестоким способом.

Пощечина равна унижению, которое я воспринимаю слишком буквально, с ненавистью, трепетом и горячими слезами.

— Не смей от меня сбегать, — холодно говорит он, когда я опускаю голову, пытаясь овладеть собой. Но как бы сильно ни старалась, слезы льются тихой рекой, губы дрожат, а в ушах до сих пор звучание хлесткой пощечины. — Не слышу ответа.

Смотрю на него с ненавистью.

— Такого больше не повторится, — и путь голос звучит твердо от бушующих во мне эмоций, но я сама себе не верю.

Я никогда не останусь подле этого чудовища.

— Когда повторится, ты об этом очень пожалеешь, Ярослава, — предупреждение звучит угрожающе. Он хочет вселить в меня страх перед ним, но именно сейчас ненависть перекрывает все остальные чувства.

Ненависть помогает почувствовать бесстрашие. Оно горит внутри, разрывает грудь и придает тихую надежду. Бесстрашие душит во мне безропотную лань, что я тщательно скрываю эти эмоции от внимательного взгляда Гордеева, снова опуская голову и глаза вниз, глядя себе под ноги.

Он принимает подобный жест за покорность и поднимает на руки, направляясь обратно к коттеджу.

Не прощу. Не забуду. Не сдамся.

***

Убежала довольно далеко. Максим приближается к коттеджу, и я слышу, как сбивается его дыхание после пройденного пути со мной на руках. Он заносит меня в дом, Игнат мельтешит рядом, открывает двери и включает свет под чутким руководством Гордеева.

Максим ставит меня на ноги в просторной и ярко освещенной ванной комнате. Чувствую себя ужасно. Немного успокоившись от беготни и преследования, смирившись с неизбежным на данный момент положением, ощущаю дикую усталость и головную боль.

Со смущением понимаю, что еще жутко голодна и живот скручивает в нервный узел, требуя хоть какой-то незначительной крошки.

— Выйди, — глупо дергаюсь к дверям, но Максим перехватывает мой локоть. Я поздно осознаю, что этот приказ был для Игната, который бесшумно выходит из комнаты, и прикрывает за собой дверь.

Замечаю интерес Гордеева, который пристально пробежался по мне взглядом.

— Раздевайся, — это уже точно мне, но почему-то рефлекс послушной девочки резко исчерпался.

— Зачем? — осторожно спрашиваю я прищурившись.

— Раздевайся, — настойчиво повторяет он. Недовольно поджав губы, отворачиваюсь в сторону, не спеша начав стягивать одежду. — Не нужно испытывать мое терпение. Его уже нет, — чеканит Максим.

Я с огромным усердием подчиняюсь, складывая свою грязную одежду на белоснежную поверхность тумбочки. Среди такой идеально чистой комнаты чувствую себя сплошным грязным пятном. Я словно случайно оказалась не в том месте, и не в то время.

— Волосы. Расплетай, — продолжает отдавать свои приказы и отходит к ванне, включая воду.

Развязываю запутанную и грязную косу, поглядев на себя в зеркало.

Ну и пугало. Страшилище просто.

— Полезай, — указывает на ванную и вот этому я по-настоящему ряда. Обхожу Максима, и он не успевает поддать мне руку, как я уже сажусь в ванную на колени, набирая в ладошки текущую из крана воду, и начинаю умываться.

Только Гордеев не уходит. Он неспешно снимает с себя рубашку.

— Я не буду с тобой мыться! — напряженно заявляю я, сжимаясь под его угрожающим взглядом.

— Ты слишком грязная, чтобы с тобой мыться, — ему удается уколоть меня, и я даже не понимаю, чем именно. Чувствую, как что-то очень неприятно дрогнуло в груди.

Неужели брезгует?

— Отлично, — говорю под нос.

Гордеев откидывает грязную рубашку к моим вещам и присаживается на бортик ванны. Берет ручной душ, переключая воду, и я недовольно поджимаю губы. Максим без какой-либо задней мысли направляет на меня струи воды, заставив зажмуриться и задержать дыхание.

Максим кладет ручной душ, и выдавливает в свою ладонь шампунь из стеклянной емкости, удивительно аккуратно намыливая мне голову. Чувствую себя четырехлетним ребенком, и почему-то это очень сильно смущает, даже несколько подавляет.

— Я и сама могу, — пытаюсь перехватить контроль в свои руки, но Максим шлепает их ладонями. Ничего не говорит, продолжает мыть волосы настолько тщательно, как я еще сама никогда не мыла.

С мочалкой дела обстоят еще хуже, так как он начинает мыть меня с особым усердием, как дети обычно моют свои грязные игрушки. Вертит, крутит, обмывает водой. Бегло осматривает меня, чтобы не осталось грязи. Вытягивает из ванны и тщательно оттирает от воды огромным банным полотенцем.

— Тебе нравится это делать? — недоверчиво интересуюсь я.

Гордеев упрямо продолжает молчать, а я нерушимо стою на месте, пытаясь понять, что все это значит.

Он накрывает мои плечи полотенцем, осторожно принимается расчесывать длинные волосы, и так... Бережно, что я ни разу даже не пискнула. Дома обычно это отнимает последние нервны после долгого рабочего дня, когда я с раздражением расчесываюсь так, что едва не вырываю клоки волос. А иногда и вырываю, дело давно привычное.

Все больше закрадывается чувство, что я исполняю роль игрушки, которую он хочет отмыть и поставить на полочку... Или чистую уложить в кроватку. В свою кроватку.

Стою смирно. Другого варианта нет. Пока что.

Он сушит мне волосы, а я поглядываю на себя в зеркало. Ему удалось за пятнадцать минут привести меня в нормальный вид. Был бы идеальный, но синяки на шее и ключицах с раскрасневшейся одной щекой портят его такие пылкие старания. Хотя ему, должно быть, плевать, даже изъяны на моем теле его рук дело, а значит он не видит ничего из этих самых изъянов.

Гордеев расчесывает волосы, и я не знаю, что за чародейный шампунь с гелем он использовал. Мои волосы переливаются и сияют, как после первоклассного дорогостоящего салона.

И вдруг... Неожиданно обнимает с присущей ему нежностью, которая была между нами раньше... Но сейчас это больше заставляет нервничать, чем приятно удивлять.

Смотрим друг на друга через зеркало. Я на него — немного растерянно, а он — изучающе.

— Нравится, — говорит Максим, а я уже забывшая о вопросе, удивленно вскидываю брови. — Нравится, когда ты под моим контролем. И лучше, чтобы так было дальше.

Берет за руку и ведет по просторному коттеджу. Едва успеваю осмотреть высокие потолки, светлые тона вперемешку с древесиной, огромную лестницу, где рядом могут идти пятеро... Красота, конечно, но не в таком случае как сейчас. Отсюда хочется удрать и как можно быстрее.

С каждым мгновеньем Максим показывается мне каким-то... Ну не то чтобы больным психопатом, но точно не самым уравновешенным человеком. Еще недавно влепил щедрую пощечину с такой яростью, а теперь купает, ухаживает и обнимает.

Хотя нет, нотки больного ублюдка в нем точно присутствуют, поэтому кутаюсь в банное полотенце, не желая его провоцировать своей наготой.

Заводит в просторную спальню, включает торшер у кровати, на которой лежит черная коробочка. Вокруг слишком чисто, чтобы коробка мгновенно привлекла к себе мое внимание.

— Пока я приму душ, ты наденешь то, что находится в коробке. И без глупостей, — он обводит взглядом комнату. — Не тешь надежду сбежать. Может быть тебе даже удастся выйти из дома, по периметру ходит охрана, но а я буду очень зол, если тебя придется снова вылавливать где-то в лесу. В твоих интересах быть послушной.

— Зачем я тебе здесь? — спрашиваю я, пытаясь разобраться, что он собирается делать.

— А что именно тебе непонятно? — задает свой вопрос, оставляя меня без ответа.

— Если ты хочешь наказать меня, то обычно плохие парни отводят своих неугодных женщин в подвалы, — нервно усмехаюсь, наблюдая за его обманчивым спокойствием. — Но почему-то я здесь, выкупанная, а ты внезапно снисходителен. Что задумал? — спрашиваю я, вернув свое внимание на коробку.

Может я поторопилась с его снисхождением и в этой коробке орудие пытки?

Максим подходит ближе, поднимает свою ладонь и прикасается к моей щеке, на которой он оставил след. Поглаживает, словно дарит ласку, подобным жестом пробирая меня до мурашек.

Ненормальный...

— Ты достаточно напугана, чтобы быть послушной, — он заглядывает в мои глаза, и мне становится не по себе. — Ярослава, ты уже знаешь обо мне многое, и возьми за правило, что меня лучше не злить. Я могу зацепить не только ладонью, — я не шевелюсь.

— Но? — сглатывая, переспрашиваю.

— Наладим наши подпорченные отношения. Твоя задача на ближайшие дни быть послушной и угодливой, а если нет... — Гордеев отнимает руку, тяжело на меня посмотрев. — Я заставлю быть послушной и угодливой. К твоему невезению у меня есть много рычагов давления.

— Ты выкрал меня, чтобы привезти в коттедж и просто потрахаться? — накатывает на меня понимание, какую роль я должна исполнить.

— Наладить наши подпорченные отношения, — повторил он с нажимом, акцентируя внимание на своих словах, а не на моей кристально чистой правде. Повернувшись к коробке, скидываю крышку.

Комплект белья. Да чтоб тебя... Я не хочу с ним спать!

— И потрахаться, — поддеваю чулок, повернувшись к Максу. — Тебе что, по собственной воле никто не дает? — во мне преобладает возмущение.

Почему он выбрал для этой роли именно меня?

Я уверена, что в его арсенале есть самые лучшие девочки любого предпочтения, но Господин Гордеев почему-то обратил внимание на меня. Иногда такую типичную и глупую блондинку, язвительную стерву со скверным характером, которая хочет пройтись по его голове чем-то очень тяжелым.

В чем я ему так угодила?!

— Дают, — коварно улыбнулся Гордеев, склонив голову, — но никто не просит пожестче, как ты.

Начинаю злиться. Воспоминания яркими вспышками напоминают ту ночь, когда я под неизвестным препаратом отдавалась ему, подчинялась и умоляла о самых непристойных вещах.

— Ты легко можешь заставить или приказать. У тебя превосходно получается. Только это не значит, что я хочу тебя, ясно? — рявкнула я в нетерпении стереть с его лица такое нахальное самодовольство.

И у меня это отлично получается, только вместо самодовольства он начинает излучать прежнюю свирепую ярость.

Не умею сдерживаться, когда злюсь. Не умею молчать, когда творится несправедливость по отношению ко мне. Не умею подчиняться мужчине, который считает меня за личную шлюху!

— Ясно, — кивает Максим. — На колени.

Его приказ отрезвляет, немного шокирует и заставляет занервничать. Очередной раз из-за необдуманно сказанной вслух правды я попадаю под жесткую раздачу.

Упрямо смотрю в его глаза, не в силах притупить в себе гордыню.

— Не хочешь по-хорошему, — одним жестом перехватывает мое плечо и больно сжимает своими пальцами, надавив где-то в районе ключицы и шеи. Болезненные ощущения заставили согнуться, задрожать и увидеть темные пятна перед глазами. Не выдерживаю, грузно падаю на колени перед жестоким мужчиной, который сегодня удивительно нетерпелив. — Значит, будет так, как я скажу.

— Больно! — завываю, когда он продолжает давить на особо болевую точку, которая посылает очень мученическую пытку по всему телу острым покалыванием.

— Будет еще больнее, Ярослава, — зловеще обещает Максим, но руку убирает. Я хватаюсь за плечо, растирая неприятные ощущения. Гордеев сдирает с меня полотенце. — На коленях стоят, а не сидят, — говорит он, и подхватив мой подбородок своими прохладными пальцами, заставляет меня подняться на колени.

Синяки еще не сошли, и сейчас удар был явно не на пользу. Это больно, неприятно, отвратительно... И я жалостливо начинаю плакать, подняв глаза, встречая его взгляд.

— Будешь ждать меня в таком положении. Я очень надеюсь, что ты не настолько глупа, как показываешь последнее время, и не сдвинешься с места, — наклоняется, а я уже шарахаюсь в сторону. Максим удерживает меня за подбородок и слабо улыбается тому, что вызвал во мне такую бурную реакцию. — Будь умницей, — целует меня в лоб, и выходит.

Помню, как спросила Максима, станут ли меня наказывать его телохранители за непослушание, и как он с уверенностью ответил мне: «...С тобой я разберусь сам».

О, теперь я отлично поняла, почему его нельзя раздражать и злить. Я не смогла себя сдержать, закрыть свой рот и молча слушаться, не ухудшать ситуацию. Безрассудство переходного возраста не смог переломить даже мой отец, Андрей всего лишь приглядывал, а с шестнадцати лет я уже считала обязательным заботиться исключительно о своих желаниях.

Вот только сейчас я осознаю, что с Гордеевым не выйдет капризничать.

С ним стоит считаться, особенно с его желанием и мнением, если не хочу снова ощутить боль. Наверное, поэтому сейчас я продолжаю нерушимо стоять на коленях... И покорно ждать его возвращения.

Я вляпалась по-крупному...