Опасные игры

Два месяца. Шестьдесят дней тонкой, изматывающей работы, где каждый шаг был просчитан, каждое слово — взвешено. Орм, или теперь для всех — Джорджина Бартолли, обозреватель моды с итальянскими корнями и лёгким, ненавязчивым любопытством, вошла в жизнь Анны Риччи как тёплый морской бриз.

Она не лезла в душу. Она просто была рядом.

Их сближение было естественным, как дыхание. Сначала — интервью для статьи о «новых лицах в дизайне ювелирных украшений». Орм задавала вопросы не столько о работе, сколько о вдохновении: «Какие текстуры вам нравятся? Чувствуете ли вы холод металла или он для вас живой? Помните ли вы первый рисунок, от которого сердце забилось чаще?» Она наблюдала, как глаза Анны терялись в поисках ответов на, казалось бы, простые вещи.

Потом были «случайные» встречи. В кафе рядом с мастерской Di Santo, где Орм «забывала» книгу об архитектуре Баухауса (Линг в прошлом коллекционировала альбомы по этой теме). В маленькой кондитерской, где подавали идеальный тайский чай с молоком — слишком сладкий для итальянского вкуса, но Анна пила его, зажмурившись от удовольствия, не понимая, откуда эта узнаваемость. Орм молча наблюдала, как её пальцы непроизвольно выбивают сложный ритм на столе — тот самый, которым Линг отбивала такт во время напряженных совещаний.

Она стала той, кого можно назвать «удобной подругой». Не давила, не требовала откровений, но всегда была готова выслушать размышления Анны о новой коллекции, сходить с ней на выставку современной скульптуры (Линг обожала модулярные формы) или просто молча сидеть в мастерской, пока та работала над эскизами. Орм научилась читать её новое лицо: тень замешательства, мелькавшую в глазах, когда они натыкались на что-то из прошлого; лёгкое напряжение в плечах при звонке от Карлы; короткие моменты абсолютной, детской увлечённости работой, когда в её чертах проступала та самая, настоящая Линг.

Карла ди Санто первое время наблюдала. Запросила досье на Джорджину Бартолли — безупречное, сфабрикованное лучшими специалистами безопасности Сетратанапонг. После пары совместных ланчей, на которых Орм блистала легкомысленным остроумием и поверхностными знаниями в ювелирном деле, бдительность Карлы, казалось, притупилась. Её интересовала только полезность связей журналистки. А раз Анна стала чуть спокойнее и даже вдохновлённее в её присутствии — пусть общаются.

Но «сеансы терапии» продолжались. Раз в две недели Анна исчезала на полдня, возвращаясь бледной, с лёгкой головной болью и пустым взглядом, который приходил в норму только к утру. Орм грызла себя изнутри от бессилия. Штурмовать подпольные клиники было бесполезно — они мигрировали, как призраки. Нужно было отрезать голову гидре. Но для этого нужны были доказательства против Карлы и Чаньяпонга, а главное — нужно было вернуть Линг её оружие: её память, её ярость, её силу.

И вот, спустя два месяца, наступил ключевой момент.

— Анна, дорогая, мне нужен твой безупречный вкус, — сказала Орм по телефону, играя в лёгкую светскую львицу. — Я скупила на аукционе кучу старинных камней — инталии, геммы. Хочу сделать что-то личное, не для публикации. Приезжай на виллу, обсудим за бокалом просекко. Только мы вдвоем и эти сокровища. Сбежим от всего этого гламурного шума.

Предлог был идеален: приватно, по-деловому, с намёком на творческую свободу, которой Анне так не хватало под крылом Di Santo.

Вилла на озере Комо. Поздний вечер.

Вилла «Ла Сета», принадлежащая через подставные фонды семье Сетратанапонг, была шедевром сдержанной роскоши. Не барокко, а чистейший модернизм: бетон, стекло, линии, устремлённые в небо. Из панорамных окон открывался вид на тёмные воды озера, усыпанные отражениями звёзд.

Анна вошла, заворожённая. Пространство дышало той самой эстетикой, которая отзывалась в ней глубинным, непонятным эхом. На низком столе из цельного мрамора в беспорядке лежали бархатные мешочки. Орм, в простых льняных брюках и чёрной водолазке, с небрежным пучком, высыпала из них содержимое: десятки старинных резных камней.

— Выбирай, — улыбнулась она. — Расскажи, какой из них хочет стать украшением.

Анна, забыв о смущении, опустилась на колени перед столом. Она взяла в руки тёмно-синюю сапфировую инталию с резным профилем Афины. Пальцы сами нашли знакомый вес, изгиб. И вдруг... вспышка.

Отец. Его кабинет. Та же самая инталия в его руках. «Настоящая власть, дочь, не кричит о себе. Она — в деталях, которые значат всё для тех, кто понимает». Его голос. Такой ясный. Такой родной.

Анна ахнула, отдернув руку, как от огня. Камень с лёгким стуком упал на бархат.

— Что с тобой? — мгновенно оказалась рядом Орм, её голос был полон неподдельной тревоги.

Ничего... показалось, — прошептала Анна, но её трясло. Она подняла взгляд на Орм, и в её глазах плавала паника, смешанная с мучительной узнаваемостью. — Я... я, кажется, знаю этот камень. Но не могу вспомнить как.

— Может, видела в музее? — мягко предположила Орм, но её сердце бешено колотилось. Это была первая трещина. Настоящая.

— Нет... Это было... дома, — вырвалось у Анны. Она сжала виски. — У меня болит голова.

Орм не стала настаивать. Она отвела её на диван, принесла воды. Разговор плавно перетёк от камней к абстрактным темам: о природе памяти, о том, что мы помним телом, а не разумом. Орм говорила о Бангкоке, о запахе улиц после дождя, о вкусе настоящего том-яма, не приукрашенного для европейцев. Она описывала это так ярко, так чувственно, что Анна, сама не понимая почему, чувствовала во рту этот вкус, ощущала на коже влажную жару.

Потом Орм включила музыку. Не классику, а сложный, ритмичный джазовый трек, который любила Линг из прошлого. И увидела, как тело Анны отозвалось раньше сознания: палец снова забил тот самый нервный, сложный ритм.

Атмосфера накалялась. Воздух был густым от невысказанного, от тысяч намёков, витавших между ними. Анна смотрела на Орм, и в её взгляде уже не было дружеской теплоты. Там было смятение, тянущаяся нить из прошлого, которая вела прямо к этой женщине.

— Кто ты? — вдруг тихо спросила Анна. — На самом деле. Я чувствую... я чувствую, что знаю тебя. Дольше двух месяцев. Глубже, чем просто подругу-журналистку.

Орм замолчала. Она подошла к окну, её силуэт вырисовывался на фоне ночного озера.

— А что, если чувства — это и есть самая настоящая память? — сказала она, не оборачиваясь. — Что, если всё, что они пытаются стереть... живёт здесь? — она обернулась и приложила руку к своему сердцу, а затем провела ладонью по воздуху в направлении Анны.

Это было уже слишком. Запретно. Опасно.

Анна встала. Она подошла к Орм, её шаги были неуверенными, но решительными. Она остановилась так близко, что могла чувствовать её дыхание.

— Покажи мне, — потребовала она, и в её голосе впервые зазвучала стальная нота, та самая, что принадлежала Линг Сирилак Квонг. — Прекрати игру. Покажи мне правду.

Орм взглянула ей прямо в глаза. В её взгляде не осталось ни тени Джорджины. Там была только ярость, боль, тоска и та самая, всесокрушающая дерзость.

— Правду? — тихо повторила Орм. — Хорошо.

Она не стала ничего объяснять словами. Она взяла лицо Анны в свои ладони и притянула к себе в поцелуе.

Но это был не тот дождливый, страстный поцелуй на террасе. Этот был другим. Медленным. Глубоким. Бесконечно печальным и в то же время — освобождающим. Это был поцелуй-ключ. Поцелуй-воспоминание.

И в этот момент, когда их губы соприкоснулись, когда язык Орм встретил её, знакомый и родной, в Анне рухнула стена.

Вспышка. Тот первый поцелуй. Дождь. Запах её кожи — кожа и перец. Серебряные запонки в бархатной коробке, сжимаемые в ладони. Её смех, звучащий в её идеально тихом кабинете. «Ледяная королева»... «Капитан во время шторма»...

Вспышка. Её собственный голос, твёрдый и властный: «Квонг слушает». Отец. Его улыбка. Его... кровь на полу кабинета. Страх. Боль. Темнота.

Имя. собственное имя — Линг. Линг Сирилак Квонг.

Она резко оторвалась от поцелуя, отпрянув, как от удара током. Глаза её были расширены от ужаса, осознания, шквала эмоций. Слёзы, которые она не помнила, как проливать, хлынули по её щекам.

— Я... — её голос был хриплым, сломанным. — Я Линг.

Она посмотрела на Орм, и теперь её взгляд был абсолютно ясным. В нём не осталось ничего от Анны Риччи. Там была ярость раненой пантеры, холод расчёта, бездонная боль утраты и... узнавание.

— Орм, — выдохнула она, называя её наконец тем именем, которое знала. Это было не вопросом. Это был факт. Приговор и возвращение домой одновременно.

И в этот момент на столе у Линг зазвонил телефон. На экране светилось имя: Карла.