ГЛАВА 20: ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

Особняк Петровых был огромен. Три этажа, двадцать семь комнат, зимний сад, бильярдная, домашний кинотеатр. Кира могла бы бродить по нему часами и ни разу не встретить живую душу. Что она и делала.

Первые недели после отъезда Марка слились в один бесконечный, тягучий день. Она просыпалась, завтракала с Аркадием, улыбалась, кивала, выслушивала его планы на день. Потом он уезжал, и начиналось самое страшное — тишина.

Огромный дом затихал. Прислуга двигалась бесшумно, стараясь не попадаться на глаза. Кира бродила из комнаты в комнату, садилась в кресла, вставала, снова шла. Иногда останавливалась у окна и смотрела на улицу. Там, за высоким забором, была другая жизнь. Прохожие, машины, дети с собаками — всё то, что было ей недоступно.

Она не плакала. Слёзы кончились в первую же неделю. Осталась только пустота и тупое, ноющее чувство где-то в груди.

Единственным спасением стало рисование.

Однажды, роясь в старых вещах, она нашла альбом и карандаши, забытые ещё с тех времён, когда она была свободна. Села в кресло у окна и просто начала водить карандашом по бумаге. Линии, тени, пятна. Ничего осмысленного.

А потом из-под карандаша вышло лицо.

Она смотрела на рисунок и не узнавала — то ли его, то ли себя. Марк смотрел на неё с бумаги — уставший, взрослый, с тёмными кругами под глазами. Таким она его запомнила в последнюю ночь.

Кира долго сидела, глядя на рисунок. Потом аккуратно вырвала лист, сложила и спрятала под половицу в зимнем саду. Там, где когда-то они впервые заговорили по-настоящему.

С того дня она рисовала каждую ночь.

Днём она была идеальной женой. Улыбалась на приёмах, сопровождала Аркадия на обеды, выслушивала светские сплетни жён его партнёров. Иногда он звал её в постель — она ложилась, закрывала глаза и считала до ста. Когда доходила до ста, всё обычно заканчивалось.

А ночью, когда дом засыпал, она пробиралась в зимний сад, доставала из тайника альбом и рисовала. Его лицо. Его руки. Море, которого они никогда не видели вместе. Дом, которого у них никогда не было.

Она не подписывала рисунки. Не писала писем. Не оставляла следов. Просто рисовала — и прятала.

Аркадий ни о чём не догадывался. Или делал вид. С ним вообще было невозможно понять.

Иногда по вечерам он задерживался в её комнате дольше обычного. Садился в кресло, пил виски и просто смотрел.

— Ты когда-нибудь перестанешь думать о нём? — спросил он однажды.

Кира замерла, но быстро взяла себя в руки.
— Я не думаю о нём.

— Врёшь. Я вижу по глазам. Но мне всё равно. Ты здесь. Со мной. А он — далеко.

— Да, — сказала она, глядя в стену. — Он далеко.

А в голове билась мысль: но он вернётся. Я знаю. Он вернётся.

Аркадий словно прочитал это в её глазах. Усмехнулся, допил виски и ушёл, не сказав больше ни слова.

Однажды, убирая в кабинете Аркадия (она иногда делала это сама, чтобы чем-то занять руки), Кира нашла папку. Обычная коричневая папка, без надписи. Но что-то заставило её открыть.

Внутри были фотографии. Марк. В Бостоне. На улице, в офисе, в кафе. Кто-то следил за ним и присылал отцу отчёты.

Кира смотрела на эти снимки и чувствовала, как сердце разрывается. Он похудел. Сильно. Под глазами тени. Взгляд тяжёлый, потухший. Руки в карманах, плечи ссутулены — будто он нёс на себе непосильный груз.

Она долго смотрела на одну фотографию, где он стоял у окна и смотрел на дождь. Таким она его ещё не видела. Сломленным. Одиноким.

— Тоскуешь? — голос Аркадия за спиной.

Она вздрогнула, но не обернулась.
— Просто смотрела.

— Смотри. Я не запрещаю. Всё равно он никогда не будет твоим.

— Я знаю.

— Знаешь, но не принимаешь. — Он подошёл, забрал папку. — Примешь. Со временем.

Он ушёл. А Кира осталась стоять, сжимая в руке одну фотографию, которую успела спрятать в рукав. Его лицо. Его глаза. Её жизнь.

В ту ночь она долго сидела в зимнем саду, глядя на фотографию. Потом аккуратно положила её под половицу, рядом с рисунками. Ещё одна ниточка, связывающая их через океан.

Время тянулось бесконечно. Дни сменялись ночами, ночи — днями, но для Киры они слились в одну серую ленту. Она перестала замечать, какой на улице месяц, какое число. Жизнь измерялась не днями, а терпением.

Иногда, лёжа ночью рядом с Аркадием, она представляла, что это Марк. Что они далеко отсюда. Что нет ни клетки, ни хозяина, ни страха.

Иногда ей казалось, что она сходит с ума.

— Ты плохо выглядишь, — заметила как-то её мать, когда Кира приехала к ней в клинику. (Аркадий разрешал эти визиты раз в месяц — ровно столько, чтобы держать её на крючке.) — Что с тобой?

— Всё хорошо, мама.

— Не ври. Я тебя вырастила. Я вижу, когда моей дочери плохо. — Анна Сергеевна взяла её за руку. — Это он?

— Нет. Всё не так.

— А как?

Кира молчала, глядя в окно. Мать вздохнула.

— Тот мальчик. Марк. Он тебя не бросил?

— Его отослали.

— А ты?

— Я жду.

Мать долго смотрела на неё, потом кивнула.
— Значит, будешь ждать. Других вариантов у нас всё равно нет.

— Других вариантов нет, — эхом повторила Кира.

В особняк она вернулась затемно. Аркадий был дома — сидел в гостиной, смотрел телевизор.

— Была у матери? — спросил, не оборачиваясь.

— Да.

— Как она?

— Спасибо, что спрашиваешь. Хорошо.

— Хорошо, что хорошо. — Он помолчал. — Кстати, у меня для тебя новость. Через две недели приём. Важный. Будут все наши. Ты должна выглядеть безупречно.

— Хорошо.

— И ещё. — Он повернулся. — Марк приедет. Ненадолго. По делам. Надеюсь, ты будешь вести себя соответственно.

У неё оборвалось сердце. Но лицо осталось непроницаемым.
— Конечно.

Он приедет. Через две недели. Она увидит его.

Впервые за два года  внутри что-то шевельнулось. Тёплое, живое, почти забытое.

В ту ночь она не спала. Сидела в зимнем саду, глядя на луну, и считала дни. Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать.

Она не знала, что скажет ему. Не знала, имеет ли право на что-то надеяться. Но одно знала точно: он едет. И это — всё, что ей нужно было знать.

Вот такая глава, если честно, меня очень жаль Киру, такой жизни никому не поделаешь, но она сильная девушка, держится. Ждете из встречу с Марком?