Сумасшествие голубых глаз

Глава 4

В девять десять вечера каток «Метеор» был погружен в тишину, нарушаемую лишь навязчивым гулом ламп дневного света. Лед сиял пустынным, почти мистическим зеркалом под высоким сводом потолка. Адам, уже переобутый в коньки, скользил по центру, выписывая широкие, ленивые круги. Нервы. Он чувствовал их — не те, что перед матчем, а другие, щекочущие и непривычные. Он снова посмотрел на вход.

Дверь открылась ровно в девять пятнадцать. Она вошла нерешительно, словно переступая границу чужого государства. Не в спортивном трико, как он ожидал, а в простых узких джинсах, объемном свитере цвета топленого молока и с огромной шерстяной шапкой, из-под которой выбивались пряди светлых волос. В руках она несла сумку.

— Опоздала, — сказал он, подкатывая к бортику с той самой ухмылкой, которая сводила с ума пол-университета. — Уже думал, струсила.

— Кончилась тренировка, — просто ответила Ева, ставя сумку на лавку. Она не смотрела на него, изучая огромное пустое пространство катка. — И я не давала точного слова.

— Но пришла, — он не позволил ей уйти в формальности. Его голубые глаза ярко вспыхнули в полумраке. — Коньки бери, сорок первый размер, вон те, синие. Новые, никто не носил.

Она покорно взяла коньки. Её движения были медленными, будто она тянула время. Адам наблюдал, как она садится, снимает угги, как её тонкие пальцы возятся со шнурками. Он терпеливо ждал, прислонившись к борту. Когда она поднялась, держась за поручень, её неуверенность была очевидной. Она сделала шаг на лед и тут же схватилась за бортик, поехав вперед.

— Осторожно, — Адам одним плавным движением оказался рядом, но не предлагал руку. Он просто скользил рядом, как тень. — Расслабься. Лед не укусит. Он, наоборот, очень любит, когда по нему скользят.

— Я на льду только на защитных накладках и в хоккейных коньках пару раз стояла, — призналась она, глядя под ноги. — Это другое.

— Совсем другое, — согласился он. — Здесь нет ворот, нет соперников. Только ты и скорость. Ну, и я, в качестве инструктора. Дай руку.

Он наконец протянул ей руку. Ладонь была широкой, теплой, с грубыми мозолями от клюшки. Ева колебалась секунду, потом положила свою холодную ладонь поверх его. Его пальцы мягко, но твердо сомкнулись вокруг её кисти.

— Теперь оттолкнись внутренним ребром. Не ногой, а всем боком. Давай.

Первые метры были нелепыми и шаткими. Она цеплялась за его руку, как утопающий за спасательный круг. Но Адам был невероятно терпелив. Он не смеялся, не подгонял. Он просто катился задом, лицом к ней, держа её за обе руки, и его голубые глаза были прикованы к её лицу, ловя каждую эмоцию.

— Смотри на меня, а не под ноги, — скомандовал он мягко. — Лед никуда не денется. Доверяй ему.

Она послушно подняла взгляд. Их глаза встретились. Зеленые, полные концентрации и легкого страха, и голубые — спокойные, уверенные, ободряющие. В этом взгляде, в этой тишине, нарушаемой лишь скрипом коньков, что-то щелкнуло. Напряжение в её теле начало медленно уходить.

— Вот так, — он улыбнулся, и это была не ухмылка победителя, а настоящая, мягкая улыбка. — Видишь, получается. Ты ж природная спортсменка, танцовщица. Чувствуешь ритм.

Он начал вести её по кругу, постепенно увеличивая скорость. Ветер свистел у них в ушах. Ева сначала вскрикнула от неожиданности, потом неловко рассмеялась — коротко, срывающимся смехом, который он услышал впервые.

— Боишься? — крикнул он на ходу.
— Нет! — крикнула она в ответ, и это было похоже на правду. Страх сменился азартом.

Он отпустил одну её руку, и они катились рядом, как два корабля в ночи, соединенные лишь пальцами. Он показывал ей простейшие движения — поворот, торможение «плугом». Она ловила на лету, ее тело, обученное сложнейшей координации, быстро адаптировалось. И в какой-то момент она сама, без его помощи, оттолкнулась и сделала несколько уверенных скользящих шагов.

— Смотри! — она обернулась к нему, и на ее лице расцвела такая чистая, детская радость от маленькой победы, что у Адама перехватило дыхание.

Он подкатил к ней, и они остановились лицом к лицу в центре катка, дыша паром на холодном воздухе.
— Я же говорил, — прошептал он, не отпуская её руки.
— Ты говорил, — согласилась она, и её зелёные глаза в свете прожекторов сияли, как два изумруда. В них не было равнодушия. Было живое, ошеломлённое волнение.

Он не удержался. Медленно, давая ей время отстраниться, он провел свободной рукой по ее щеке, смахивая выбившуюся из-под шапки прядь. Она замерла, но не отпрянула. Её взгляд упал на его губы, потом снова поднялся в глаза.

— Ева... — его голос стал низким, хрипловатым.
— Не надо, — она выдохнула, но её протест был слабым, почти декоративным.
— Не надо что? — он наклонился ближе, чувствуя, как бьется её пульс в тонком запястье.
— Не надо... говорить. Ты всё испортишь.

Он понял. Он замолчал. И вместо слов просто притянул её к себе, пока их тела не соприкоснулись. Она упиралась ладонями в его грудь, но не отталкивала. Он почувствовал дрожь, пробежавшую по её телу. От холода? От страха? Или от того же электричества, что прожигало его насквозь?

Он наклонил голову и коснулся её губ своими. Сначала легко, почти несмело, пробуя. Её губы были холодными и мягкими. Она не ответила сразу, застыв. Но когда он повторил поцелуй, настойчивее, теплее, она издала тихий звук — что-то между стоном и вздохом — и её пальцы вцепились в ткань его свитера. Это было согласие. Оглушительное и безмолвное.

Он целовал её долго, медленно, с той же сосредоточенностью, с которой вел по льду. Это был не стремительный захват, а исследование. И она, наконец, начала отвечать — неуверенно, робко, но отвечать. Её руки поднялись и обвили его шею, втягивая его глубже в поцелуй.

Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Она тяжело дышала, глаза были широко открыты, в них бушевала буря — растерянность, стыд, и то самое неистребимое влечение, против которого она так отчаянно боролась.

— Вот видишь, — прошептал он, его голос был глухим от желания. — Без слов... даже лучше.

— Это ошибка, — выдохнула она, но её тело все еще прижималось к его, ища тепла.
— Самая лучшая ошибка в моей жизни, — он снова поцеловал её, коротко и властно. — И знаешь что?
— Что?
— Я забираю свои слова обратно. Ты катаешься хуже, чем танцуешь. Ужасно.

Она от неожиданности фыркнула и оттолкнула его, но в её глазах уже играли искорки. Он поймал её за руку, не давая уплыть.
— Но целуешься... — он сделал паузу, наслаждаясь её смущением. — ...На твердую четверку. Есть куда расти. Придётся проводить дополнительные тренировки.

— Наглец, — сказала она, но улыбка тронула её губы.
— Твой наглец, — поправил он легко, но в его голубых глазах промелькнула та самая, неподдельная ревнивая нотка. Она еще не была «его». Но он уже чувствовал право так говорить. И, судя по тому, что она не стала спорить, она это право ему... молчаливо позволила.

Он снова повел ее кататься, но теперь она держалась за его руку не из страха, а потому что хотела быть ближе. Они скользили в тишине, и это молчание было громче любых слов. Он завоевал не её согласие на свидание. Он завоевал её внимание. И поцелуй был лишь первым трофеем в этой игре, ставшей для него чем-то гораздо большим, чем просто азарт.

Он украдкой смотрел на её профиль, на длинные ресницы, припорошенные инеем от их дыхания. «Ты мой», — думал он с первобытной уверенностью. И впервые за долгое время его голубые глаза, всегда ищущие новую победу, новый вызов, смотрели не вперед, а на то, что было рядом. И в них горело не безумие завоевания, а начало чего-то нового, жадного и пугающего. Начало одержимости.