Глава 14. Я все решу
Глава от лица Кати.
Театр научил меня чувствовать фальшь за версту. Фальшивые интонации, неестественные жесты, слишком быстрые ответы — всё это резало мне слух, как расстроенная скрипка. Когда в репетиционном зале Алёна отстранилась от меня, сославшись на головную боль, я не просто услышала ложь. Я кожей почувствовала, как между нами, еще вчера дышавшими в унисон у моря, воздвигается стена.
Я отпустила её, но внутри меня всё кричало: «Что-то не так». Мой котенок, моё искреннее, светлое солнышко никогда не умела так прятать глаза.
Оставив машину в двух кварталах от её дома, я ждала. Чувствовала ли я себя виноватой? Да. Но страх за неё был сильнее аристократических манер. Когда она вышла из подъезда и почти бегом направилась в сторону старых кварталов, я пошла следом, держась в тени. Каждое её испуганное оглядку отзывалось во мне глухой болью.
Она нырнула в бар «Зеркала». Грязное, прокуренное место, где липкие столы и тусклый свет скрывают тех, кому нечего терять. Я вошла следом, натянув кепку пониже и подняв воротник пальто.
Я увидела её сразу. Моя Алёна сидела напротив какой-то девицы в дешевой коже. Яна. Я не знала имени, но я видела такие лица на кастингах в массовку — пустые глаза и хищный оскал. Я видела, как Алёна сжимается под её взглядом, как её пальцы судорожно перебирают ремешок сумки. И когда эта девица протянула руку и нагло похлопала Алёну по ладони, я едва не выдала себя. Мои ногти впились в ладони до крови.
Я дождалась, пока Алёна выйдет — бледная, надломленная, похожая на привидение. Мне хотелось броситься к ней, обнять, закрыть собой, но я знала: сначала нужно вырвать этот сорняк с корнем.
Я вышла из тени и села на стул прямо напротив девицы.
— Ну что, получила своё? — бросила та, даже не поднимая глаз от телефона. — Быстро вернулась, Мельникова. Неужели соскучилась по...
Она осеклась. Я сняла очки и посмотрела ей прямо в зрачки. Я включила ту самую «ледяную Добровскую», от взгляда которой на прогонах у маститых актеров дрожали руки.
— У тебя есть ровно одна минута, — мой голос был тихим, как шелест змеи в траве. — Одну минуту на то, чтобы стереть каждое фото, каждое сообщение и каждую мысль об Алёне Мельниковой.
Она попыталась огрызнуться, вскинула подбородок, но я видела, как поползла её уверенность.
— А вы... та самая? — она нервно хохотнула. — Прима с секретами? У меня есть снимки, Добровская. Один клик — и ваша карьера пойдет ко дну вместе с этой малолеткой.
Я наклонилась к ней так близко, что почувствовала запах её дешёвого пойла.
— Послушай меня внимательно, девочка. Ты думаешь, что театр — это только цветы и софиты? Это власть. Это связи, которые строятся десятилетиями. Если хоть один пиксель с лицом Алёны попадет в сеть, я не просто разрушу твою жизнь. Я сделаю так, что тебя не возьмут даже полы мыть в привокзальном туалете. Ты исчезнешь из этого города до рассвета.
Я достала визитку и медленно, с наслаждением, порвала её на четыре части, бросив в её стакан.
— Если я еще раз увижу твою тень рядом с ней, — я сделала паузу, позволяя тишине бара подчеркнуть мои слова, — ты узнаешь, почему в театре трагедии ценятся выше комедий. Сгинь.
Я вышла на улицу. Воздух казался слишком холодным, или это меня била крупная дрожь? Я победила. Но внутри всё выло от обиды. Почему она мне не сказала? Почему мой «котенок» решил, что я не смогу её защитить? Неужели восемь лет разницы для неё — это пропасть, в которой она не видит моей любви, а видит только мой «статус», который нужно оберегать?
Я села в машину, чувствуя, как горят глаза. Достала телефон. Рука дрожала, когда я набирала её номер.
— Ален? Я у твоего подъезда. Выходи.
Я нажала на отбой и ударила по рулю. Нам предстоял разговор. И я не знала, что разобьет мне сердце сильнее: её ложь или тот факт, что она по-прежнему считает себя одинокой в этой битве.