Эра Возрождения. Юность

Тёплое солнце обогревало землю после долгих холодов. Снег ярко блестел под солнечными лучами, заставляя невольно жмуриться от боли в глазах.

Время Олвена подходило к концу, стужи и морозы более не свирепствовали, и на улице потеплело. К наступлению времени Лея город заметно преображался: горожане украшали дома и окна рукотворными игрушками из дерева и бумаги и готовили свечи к фестивалю.

Меня переполняла радость от наступивших выходных. Желание поскорее приступить к подготовке к предстоящему фестивалю и прогуляться по переполненным торговым улочкам цвело изнутри. Однако матушка со вчерашнего вечера загрузила меня домашними заботами, которые я обязана переделать за выходные, а отец попросил помочь в кузнице.

Зайдя в дом с большой охапкой дров, я постучала сапожками о деревянный порог, стряхивая прилипший снег. Мама суетилась с восхода солнца, наводя во всём доме чистоту. Услышав скрип отворяющейся двери, она обернулась.

— Будь аккуратнее, Мирра, я только недавно всё прибрала, — устало вздохнула она, оглядывая проделанную работу.

— Хорошо, матушка, — опустив охапку дров перед печкой, я сняла сапоги. — Тебе ещё с чем-то нужно помочь?

— Надо бы постирать бельё и сходить в город за продуктами, — мама присела на стул. Она выглядела изнурённой. — Займёшься стиркой, пожалуйста?

— Конечно, мам, отдыхай, а я всё сделаю! — Я улыбнулась, ощущая бодрость от предстоящей прогулки в город.

Матушка, к сожалению, не молодела, и ей становилось всё тяжелее работать и вместе с этим вести домашнее хозяйство. Я невольно вспомнила молодую маму: в её чёрных волосах не виднелась седина, а от улыбки не появлялись старческие морщины. Несмотря на приподнятое настроение, я ощутила лёгкую тоску.

— Спасибо, доченька, — мама в благодарность ласково улыбнулась. — Ты у меня выросла такой умницей, вот бы и жениха найти тебе подходящего...

В последнее время матушка всё чаще стала поднимать тему о замужестве, несмотря на все протесты отца. Спорить и пререкаться бесполезно, поэтому я лишь смиренно выслушивала маму. Я знала, что родители желали мне лишь добра и счастья, хоть их взгляды и расходились. Отец всё чаще стал пропадать в кузнице, явно избегая разговором об этом. Для него я всё ещё оставалась маленькой девочкой.

Собрав грязное бельё в одну корзину, я взяла с собой немного мыла и торопливо покинула тёплый дом, выслушивая наставления мамы о том, как важно вовремя выйти замуж.

Резкий порыв ветра обжёг мою кожу холодом. Белые волосы спутались, налипнув на лицо, мешая мне идти. Я раздражённо сдувала их в сторону, убирая их свободной рукой.

Кай часто сравнивал мои волосы с первым выпавшим снегом. Мимолётные комплименты из его уст заставляли меня отводить взгляд от смущения, а сердце невольно начинало громче биться. Мне всегда было интересно: «Кай до сих пор считает меня просто подругой, или?..»

Задумавшись о молодом гвардейце, я и не заметила, как добралась до берега реки. Лёд у берега был уже расколот другими девушками, что значительно упрощало мне стирку.

Поставив рядом с собой корзину с бельём, я опустилась на колени, притрагиваясь к ледяной воде. От холода пальцы тут же покраснели. Я завернула рукава платья по плечи, чтобы не намочить их.

Несмотря на царящую прохладу, на шее проступили капельки пота. Они стекали вниз по спине, оставляя после себя неприятное влажное ощущение.

Полы плаща мешали стирке, путаясь под руками. Я сняла накидку, аккуратно сложив рядом с корзиной. Без плаща стало совсем зябко. Порывы ветра пробирали до костей, заставляя меня съёживаться.

Привыкнув к холоду, я перестала дрожать. Работа позволяла отвлечься от навязчивых мыслей. В последнее время все стали так часто упоминать о замужестве, что я и сама начала иногда представлять свою свадьбу с...

Я мотнула головой, отгоняя очередную фантазию. Сложив постиранную рубашку обратно в корзину, я растёрла замёрзшие руки. Приложив ладони к губам, я пыталась отогреть их горячим дыханием. Оставалось отстирать всего несколько вещей, и можно возвращаться домой.

Тусклые лучи Олвенского солнца скользили по речным волнам, выглядывающим сквозь разбитый лёд. Пока я растирала руки, то некоторое время наблюдала за солнечными зайчиками, перепрыгивающими с волны на волну. Они пытались удержаться на одном месте против речного течения.

Внезапно чистая вода потемнела, будто в неё вылили чернила.

От неожиданности я отшатнулась в сторону. Я взволнованно переминалась с ноги на ногу, сжимая подол платья.

Пару минут наблюдая за необычным явлением, я думала, что скоро всё придёт в норму и вода в реке вновь станет чистой. Но, как назло, волны оставались чёрными.

Я растерянно оглянулась, ожидая увидеть хоть кого‑нибудь, кто мог сотворить это. Однако, как бы я ни всматривалась в берега реки, никого углядеть так и не смогла. Ещё немного помаявшись в стороне, я нерешительно приблизилась к воде. Вдруг мне просто кажется?

Чернота скрыла речное дно. Хотя что я хотела там увидеть? Вглядываясь в собственное отражение, я перебирала мысли: «Если вернусь домой, то матушка будет нервничать из‑за испорченной воды, а молчать о произошедшем я не могу. Как я ей объясню нестиранное бельё?».

Так и не придя к хорошему решению, я продолжала смотреть на поток чёрной воды.

Тяжёлый вздох невольно сорвался с уст. Я присела на колени, опуская руку в ледяную воду. Поводя ей из стороны в сторону, я зворожённо наблюдала за тем, как искажается моё отражение.

Отражение в воде изменилось. На меня смотрели не голубые глаза, а жёлтые, с золотым отливом. Целое мгновение я пребывала в недоумении, пока лицо в отражении не расплылось в довольной усмешке.

Я отскочила от воды, как ошпаренная. Сердце болезненно сжалось, и в руках начало покалывать.

Открыв рот, я жадно глотала холодный воздух, словно утопала. Мысли беспорядочно мелькали в голове. Страх дрожью пробирал тело, пока я пыталась унять испуганное сердце.

О таком я читала только в книгах. Пролистывая страницы по вечерам при тусклом свете свечи, я живо представляла ужасающие подробности и тряслась под одеялом до тех пор, пока не усну. Я выросла и оставила детские страхи в прошлом. До сегодняшнего дня.

Изначально мне хотелось схватить корзину с бельём и убежать домой. Но я снова приблизилась к воде, желая проверить, не причудилось ли мне. В речных волнах отражалось лишь моё испуганное лицо, будто никакой ухмыляющейся гримасы там и в помине не было.

Поспешно собрав случайно разбросанное бельё в корзину, я взволнованно озарилась на чёрную воду. Вода уже приняла прежний прозрачный вид, будто бы никакой черноты и в помине не было.

Я застыла в изумлении. Вопрос: «Что происходит?» — начал навязчиво крутиться по кругу.

Голова опустела. Желание поскорее вернуться домой жгло в груди. Накинув плащ на плечи, я развернулась в сторону дома, сбегая от странного видения.

Сердце всё ещё трепетало от страха, не желая униматься. Оказавшись вдали от реки, я попыталась привести мысли в порядок, убеждая саму себя в бредовости увиденного.

Когда показалась крыша родного дома, я замедлила шаг. На ходу я придумывала отговорку для мамы. Если она увидит, что я не выстирала всё бельё, то отправит меня обратно к реке.

Бродячие собаки часто блуждали вдоль водных берегов. Сказать матушке о том, что это они меня спугнули, казалось мне хорошей идеей. Не могу же я ей рассказать о почерневшей реке, которая снова стала чистой. Тогда она точно разозлиться.

Врать маме совершенно не хотелось. Я чувствовала себя прокажённой от одной мысли об этом. Однако я начала перебирать разные оправдания, пытаясь унять это чувство.

Наш дом вместе с кузницей находился вдали от остального города, ближе к оборонительным стенам. Рядом с нами жили всего несколько семей, в основном занимающихся скотоводством.

Осматривая родной город с небольшого пригорка, я с благоговением замирала. Защитная стена охватывала несколько водоёмов — чистых озёр и реку, а также огибала часть горного хребта, за которым располагалось маленькое поселение.

Земля, скрытая под толщей снега, походила на белую скатерть, на которой разноцветными кляксами сверкали крыши домов; только в центре города они сливались в единую серую гамму. Лишь особняк графа, заведовавшего Сногаром, и величественный храм с белокаменными стенами, построенный в честь пяти великих богов, выделялись на фоне одинаковых зданий.

Ноги проваливались в рыхлые сугробы, а в сапоги забивался снег, обжигая кожу, пока я спускалась с пригорка.

Добравшись до крыльца отчего дома, я судорожно стянула с себя сапоги, поставив корзину с бельём на деревянный порог.

Тепло окутало меня, обогревая замёрзшее тело, когда я зашла внутрь. Мама уже закончила с уборкой. В воздухе витал резкий запах мыла и влажности. Поставив сапоги у входа, я прошла вглубь дома.

Матушка показалась из‑за дверей родительской спальни. Её волосы небрежно выбились из тугого пучка. Похоже, с тех пор как я ушла, она совсем не давала себе продыху.

Заметив меня, она тут же подошла, ласково улыбаясь. Стыд забился в горле, заставляя совестливо опустить глаза. Заранее подготовленная ложь казалась глупой, и внутри загорелась слабая надежда в то, что мне не поверят.

— Ты уже вернулась, доченька? — Бледная рука матери, покрытая мозолями, легла мне на волосы.

— Да, мама, — тихо ответив, я почувствовала, как совесть покалывала в груди, подталкивая меня сказать правду. Поджав губы, я нервно покусывала их. — Прости меня...

— Что случилось? — Мама замерла, отняв руку от моей головы.

— Стая собак проходила мимо. Я испугалась... — Я подняла взгляд, наблюдая за маминой реакцией. — Они шли в мою сторону. Я случайно уронила корзину и... Вот!

Взгляд мамы упал на корзину. Она взяла её из моих рук, оставив на столе.

Руки подрагивали от волнения. Я закрыла глаза, ощущая горячий стыд в душу. «Что, если она не поверила? Может, оно и к лучшему, ложь ни к чему хорошему не приводит!».

Почувствовав тепло материнского тела, я вздрогнула от удивления. Матушка прижала меня к груди, нежно гладя по волнистым волосам. Её сердце трепетало от волнения. Горькие слёзы разочарования проступили на моих глазах.

— Главное, что ты не пострадала, а бельё мы потом выстираем. Натаскаем воды из колодца, — она продолжала утешать. — Не переживай так. Ты поступила правильно. В следующий раз, если заметишь стаю собак, сразу уходи, поняла? — Мама чуть отстранилась, придерживая меня за плечи.

— Да, мам, я поняла, — я натянуто улыбнулась, скрывая собственные сомнения.

— Иди к отцу, он, наверное, уже заждался тебя.

Я кивнула. Обещание, данное отцу, вылетело у меня из головы! Я так была напугана произошедшим у реки, что не могла думать ни о чём другом.

Кузница находилась рядом с домом. К небольшому серому строению, возведённому из обтёсанного камня, вела выложенная из плоского булыжника дорожка, которую отец чистил каждое утро.

Когда я открыла плотно затворённую дверь, мою кожу сразу же обжёг разгорячённый воздух. В кузнице вовсю кипела работа, сопровождаемая тяжёлыми ударами кувалды о наковальню. Я невольно поморщилась от навязчивого звона в ушах.

— О, Мирра, ты уже пришла! — Заметив мой приход, отец приветливо улыбнулся. — Присядь пока. Я закончу, и мы немного поболтаем.

— Разве ты позвал меня не для того, чтобы я помогла тебе?

Папа не ответил. Видимо, он хотел обсудить что‑то без матушки. И я уже догадывалась, о чём.

Присев на небольшой табурет в углу кузницы, я внимательно рассматривала стены, завешанные разными клинками. В подставках для оружия стояли мечи и несколько топоров. Холодная сталь блестела под лучами солнца, которые проникали сквозь маленькое окошко.

От тяжёлой работы по лицу и шее отца стекал пот. Его льняная рубаха промокла насквозь и липла к телу.

Послеполуденное солнце клонилось всё ближе к горизонту, когда отец закончил работу. Он снял с себя толстые перчатки, утерев пот с лица хлопковым платком.

Папа взял другую табуретку и сел напротив меня.

— Итак, — отец потёр руки, — Белоглазка, собираешься замуж?

Я вздрогнула. Вокруг царил жар, исходящий от горна, но я словно ощущала холод метели, сквозь которую мы с матушкой возвращались домой. Незнакомый женский голос назойливо шептал на ухо: «Пугливая, белоглазка», — моё детское прозвище, придуманное отцом.

Деревянные занозы проникли под кожу, когда я вцепилась руками в табуретку. По спине пробежал холодок. В голове запульсировали слова из забытого сна: «Это не мой ребёнок!» Мужской крик и женский шёпот сливались в единый шум.

Я помотала головой, пытаясь избавиться от навязчивых воспоминаний. Всё это время они блекли на фоне ежедневной рутины, а теперь снова ворвались в мою жизнь.

— Я не разделяю её стремление в этом, ты же ещё девочка, — тяжело вздохнув, папа склонил голову. — Мне не хочется, чтобы ты поспешно нашла себе мужчину и вышла за него только из‑за наших желаний. — Голос отца становился тише с каждым словом. Я понимала: ему неудобно разговаривать со мной об этом.

Внезапно отец поднялся, открыв небольшое окошко. Поток свежего воздуха проник в кузницу, к которому я инстинктивно потянулась.

Повернувшись к столу, папа начал постукивать пальцами по дереву, явно подбирая слова для продолжения диалога.

— Мирра, моя белоглазка, — я подняла растерянный взгляд на отца. Детское прозвище резало слух, освежая в воспоминаниях насмехающийся женский голос, — я молю лишь о том, чтобы ты была счастлива. И не важно, выйдешь ты замуж сейчас или позже.

Отец повернулся ко мне, ласково улыбаясь. Он протянул руку, растрепав мои волосы.

Я поджала губы, пытаясь подобрать слова. Но мысли улетучились, а в голове звучало лишь жалобное завывание метели.

— Спасибо, папа, — уголки моих губ растянулись в тёплой улыбке.

— Посиди здесь, я скоро вернусь, — от вида моей улыбки отец словно расцвёл.

Улыбка сползла с моего лица, стоило папе покинуть кузницу. Случившееся у реки смешивалось со старыми воспоминаниями. Ворох мыслей заполнил мою голову, но они никак не складывались в одну картинку. «Мне всё это показалось. Просто показалось», — убеждала я себя, прикрыв глаза.

Ветер прорвался сквозь маленькое окошко. Стены кузницы наполнились перезвоном лезвий, сталкивающихся друг с другом. Я поёжилась, наблюдая за своим искривлённым отражением в них.

Поднявшись с табурета, я приблизилась к открытому окну. Находиться в мрачных стенах кузницы становилось невыносимо, как будто старые страхи затаились в её тёмных углах, готовясь в любой момент на меня выпрыгнуть.

Проведя по тёмно‑серой стене пальцем, я собрала на него всю сажу, накопившуюся за долгие годы. Отец не очень чистоплотный человек, так что такая грязь не удивляла.

Обтерев палец о хлопковый платок отца, я вздрогнула. Лезвия, висевшие на стенах кузницы, вновь начали покачиваться. Они бились друг о друга с невероятной силой.

Я замерла с опаской, озираясь, задерживая взгляд на каждом клинке. Лезвия начали по одному темнеть. Их чернь напоминала мне почерневшую реку. Я вжалась в пропитанную сажей стену, ощущая от неё жар, но ледяной ужас сковывал меня изнутри.

Из меня вырвался тихий писк, когда все лезвия почернели. Из‑за неутихающей дрожи ноги меня уже не держали. Я медленно осела на пол, чувствуя, как кровь из прокушенной щеки оседает во рту, оставляя после себя металлический привкус.

Сердце ушло в пятки. Или уже совсем не билось.

Отражение кузницы в лезвиях начало изменяться, растекаться, приобретая чужие черты. Молодая девушка смотрела прямо на меня. Её золотые глаза прожигали во мне дыру, а на губах играла усмешка. Она дёрнула головой, убирая в сторону алую прядь, выделяющуюся на фоне чёрных волос.

Девушка отражалась в каждом лезвии. Она протянула ко мне смуглую руку. Я была у неё как ладони.

Я трусливо отползала в сторону двери, с ужасом наблюдая за происходящим. Нащупав дверную ручку, я резко потянула дверь. Выскочив на улицу, я упала в снег.

Тело совсем не слушалось после пережитого испуга. Поднявшись над холодной землёй, я пыталась отдышаться. Свежий воздух немного отрезвил меня.

«Что это было?» — стучало в голове. Я боялась даже обернуться.

Поднявшись на трясущиеся ноги, я подошла к стене дома. Древесный запах врезался в нос, стоило мне прижаться к брусьям.

— Мирра? — Отец неожиданно появился передо мной, из‑за чего я снова вздрогнула. Прижав руку к груди, я попыталась отдышаться. — С тобой всё хорошо?

— Да, пап, всё хорошо... — Я рассеянно оглядела себя. Платье промокло из‑за налипшего снега. — Мне просто стало душно, и я поскользнулась, когда выходила.

Я стыдливо опустила глаза, понимая, насколько глупо звучит придуманная мной ситуация.

Громкий смех отца вырвал меня из переживаний. Я подняла на него ошарашенный взгляд.

— Ох, доченька, ты выросла, но такая же забавная, как и в детстве, — тяжёлая рука отца опустилась на мою голову. Любят же родители при любой возможности гладить меня.

Внезапно отец посерьёзнел и вложил мне в руки свёрток ткани.

— Что это? — Я сжала небольшой свёрток, пытаясь нащупать, что внутри.

— Мираэль, — в голосе отца звучало несвойственное ему волнение, — это очень важная вещь. Я прошу тебя не открывать её и бережно хранить. — Он вымолвил это на одном дыхании, словно делился великой тайной. — Можешь это сделать для меня?

— Хорошо, — нерешительно ответив, я кивнула, заинтересованная загадочной вещью.

Отец кивнул, удовлетворённый ответом:

— Мама собирается в город, думаю, она тебя уже ждёт. — Отец похлопал меня по плечу и отступил в сторону, пропуская меня к дому.

Стиснув свёрток в руке, я поспешила домой.

Мама уже ждала в дверях, поправляя зимний плащ на плечах. На правой руке у неё висела пустая плетёная корзина для продуктов. Матушка недовольно покачала головой, увидев моё промокшее платье.

— Я быстро переоденусь! — выпалила я до того, как мама начнёт меня отчитывать.

— Я пойду вперёд, догонишь.

Оказавшись в комнате, я плотно закрыла за собой дверь, дрожащими руками прижимая к груди свёрток. Я чувствовала, как сильно бьётся моё сердце от волнительного предвкушения.

Я внимательно осмотрела свёрток. Ткань была плотной и грубой, неприятной на ощупь; из краёв небрежно торчали нитки. Вещь, закутанная в эту ткань — небольшая, каплевидной формы, с непонятными завитушками — это всё, что я смогла прощупать.

Меня пожирало любопытство: «Может, развернуть эту ткань и посмотреть?». Но я дала слово отцу, и мне не хотелось его нарушать. Открыв небольшой ящик в комоде, я спрятала свёрток среди вещей.

Быстро стянув с себя платье — оно уже прилипло к моей коже, — я скинула его на пол. В спешке я растерянно осматривала содержимое комода. Не сказать, что у меня много вещей, но я всё равно не знала, что надеть.

«Будто бы у меня есть для кого наряжаться...» — с грустью усмехнулась я про себя, стараясь прогнать отголоски страха.

Выбрав платье из грубой овечьей шерсти, я начала одеваться. Больше всего на свете я ненавидела шнуровать платье. У меня не всегда получалось с первого раза продевать шнур сквозь маленькие дырочки корсета. Это сильно нервировало.

Затянув корсет, я взглянула на себя в зеркало, что стояло в дальнем углу комнаты. На массивных деревянных ножках возвышалось зеркало, чья высота превосходила мой собственный рост. Зеркальную поверхность обрамляли узоры из лоз, вырезанные на деревянной раме. Сколько себя помню, зеркало всегда стояло в моей комнате. Сегодня, впервые за долгое время, я покрутилась перед ним, всматриваясь в собственное отражение.

Выглядела я неважно — словно загнанная лошадь. Тусклый взгляд, бледная кожа — всё говорило о том, что страхи окончательно измотали меня. Отвернувшись от зеркала, я быстро покинула комнату, пытаясь забыть свой измождённый вид.

Полностью собравшись, я выскочила на улицу. Солнце уже скрылось за защитной стеной, наступили сумерки. На улицах города бродили фонарщики, зажигая фонари на ночь.

Я бросилась бежать по дороге до города, пытаясь нагнать матушку. Если бы я не тратила время на поиски платья и рассматривание себя в зеркале, то давно бы её нагнала.

Не добежав до города, я уже еле перебирала ногами. Остановившись, я перевела дыхание, вглядываясь в пространство между двухэтажных домов. Вечернюю пустоту улиц нарушали лишь пара прохожих, возвращавшихся с работы в тёплые дома.

Переведя дух и разомнув замёрзшие ноги, я пошла дальше. Оказавшись среди городских улиц, я почувствовала как нарастает внутри напряжение. Я ощущала себя маленьким ребёнком, потерявшим родителей.

Быстрым шагом пересекая очередную улицу, я направилась в сторону площади, где располагались торговые палатки и магазинчики.

Выйдя на просторную площадь, я очутилась среди плотно стоящих тележек с товарами. Некоторые уже закрылись.

По периметру возвышались небольшие здания, отличные от жилых. На фасадах зданий яркими красками изображались предметы, продающиеся внутри: десерты, одежда, украшения. Рисунки служили знаком для необразованных слуг, не умеющих читать, а для высококультурной знати висели изящные вывески с элегантными названиями магазинов.

Торговцы уже вовсю готовились к предстоящему фестивалю Лея. На их лавочках красовались деревянные игрушки птиц и диких животных. По неряшливому виду некоторых фигурок было заметно, что их вырезали дети.

Я разглядывала многообразие свечей и фигур, выставленных на всеобщее обозрение. На отдельных лавках даже висели бумажные гирлянды в виде цветов и вьющихся лоз.

— Мираэль, — чья‑то рука легла мне на плечо, из‑за чего я отшатнулась в сторону, — чего ты так испугалась? — Мама заулыбалась, будто радуясь маленькой шалости.

— Ух, — я приложила руку к груди, чувствуя, как на смену страху приходит облегчение, — у меня чуть сердце не остановилось.

Мама тихо усмехнулась, беря меня за руку и уводя в сторону открытых лавочек. Она уже успела что‑то прикупить, пока я искала её. Маленькие деревянные фигурки и свечи лежали на дне корзинки, плавно перекатываясь по её дну.

— Скоро фестиваль, а мы даже не начали к нему готовиться, — матушка огорчённо покачала головой. — Так Лей может и разгневаться на наш дом.

Большинство жителей Сногара — глубоко верующие люди, как и моя мама. Они верят в богов времён: Лея, Олвена, Эля и Ясеня, что сменяют друг друга каждую сотню дней. А также почитают их отца — Торина, бога Всемогущества, ему подвластно само время. В честь богов возводили храмы, проводили ритуалы, праздники и фестивали.

Я не могла сказать, что безропотно верила в существование богов, но в детстве часто обращалась к ним с молитвой, как будто бы некая сила свыше могла решить мои незначительные детские проблемы.

Несмотря на позднее время, вокруг до сих пор сновали прохожие и галдели торговцы, пытаясь удержать высокую цену на товар. Вечерний холод пронизывал насквозь, но люди, словно не замечая этого, торопились по своим делам.

После захода солнца улицы освещались тусклым светом фонарей, а редкие снежинки кружились в воздухе. Я набрала полную грудь морозного воздуха, ощущая себя героиней Олвенской сказки.

— Будешь в этом году делать гирлянды или свечи? — Матушка взяла с одного из прилавков ножницы для вырезания гирлянд, оценивая их вес.

— В этом году думаю заняться и свечами, и гирляндами, а ты займёшься праздничным ужином, — растирая замёрзшие руки, я следовала за матерью.

— До фестиваля осталось три недели, ты успеешь? — Мама повернулась ко мне, крепко сжимая ножницы. Она уважала традиции и сильно переживала, если они не соблюдались. Я понимала её переживания, но отношение ко мне как к маленькому дитю сильно меня задевало.

— Вам что‑нибудь подсказать, дамы? — Торговец, стоящий за лавкой, вклинился в наш разговор.

Матушка перевела своё внимание на мужчину средних лет, который торговал разной мелочёвкой.

Мой ответ застрял у меня на языке. Я так и не решилась высказать его. Подойдя ближе к прилавку, я взяла в руки большую свечу, на которой скоро появится образ Лея из цветов и деревьев.

Когда мы закупились всем необходимым, то поспешили домой. Дорога до нашего дома не освещалась фонарями, и лишь свет луны, отражающийся от снега, освещал нам путь.

После разговора у лавки между мной и матушкой повисла тишина. Хруст снега отвлекал от навязчивых мыслей, которые кружили в голове из‑за непривычного молчания.

Мы добрались до дома, разобрали корзину с покупками. Несмотря на протесты матери, я забрала к себе в комнату все свечи и принадлежности для вырезания.

Переодевшись в ночную сорочку, я села на край кровати. Я вертела в руках одну из свечей, размышляя, что на ней изобразить. По традиции, все недогоревшие свечи задували в последнюю ночь фестиваля, загадывая при этом сокровенные желания. Деревянные игрушки и гирлянды сжигались в общем ритуальном костре, превознося молитвы Лею о тепле и любви.

Отложив свечу, я закуталась в тёплое одеяло и поджала замёрзшие ноги.

Золотые глаза блестели в отражении зеркала.

***

Растаявший снег стекал с козырьков домов, образуя журчащие ручьи. Там, где талая вода пронизывала землю мелкой паутиной, выклёвывалась зелёная трава и тянулась ввысь к солнцу. Лей пришёл в наши края намного раньше, принося с собой тепло, но Олвен не отступал, насылая холода по ночам.

Дороги, покрывшиеся гололёдом, мешали привычному ритму городской жизни. Горожане, спешащие по делам, нередко подскальзывались и падали, не замечая лёд под тонким слоем снега.

Я сидела у дерева, прижавшись к нему спиной. Рядом лежал перевёрнутый таз с мыльной водой, которую я собиралась вылить. Вытянув ноги, я растирала ушибы на бедре, полученные после падения.

Задрав голову кверху, я вглядывалась в серое небо, ощущая неестественное спокойствие. Перед глазами мельтешили тонкие ветви дерева, на которых уже набухали маленькие почки. Холод пощипывал кожу, возвращая в реальность.

Страх, преследовавший меня всю неделю, улетучился, словно всё произошедшее было шуткой, игрой моего воображения. Прежнее спокойствие, вернувшееся в мою жизнь, непривычно, будто бы страх, засевший глубоко внутри, был естественнее.

Я поднялась на ноги, подхватывая за ручку пустой таз. Боль жгла правую ногу, заставляя меня прихрамывать.

Приятное тепло башни, как объятия матери, окружило меня. Все заботы отошли на второй план, стоило мне оказаться на оживлённой кухне.

— Мирра! — Мама окликнула меня. Она выглядела растерянной: волосы небрежно торчали из тугого пучка, бегающий взгляд и чуть подрагивающие от усталости руки. — Почему тебя так долго не было?

— Я поскользнулась на льду, — непринуждённо отозвалась я, — потому и задержалась.

Матушка взволнованно оглядела меня. Она попросила тётю Адель подменить её и, схватив меня за руку, вывела в коридор, освещаемый тусклым светом лучин.

— Как ты? Сильно болит? — Мама сжала мои плечи, чуть отстраняя от себя. Несмотря на заботу обо мне, её тон оставался спокойным, но в нём проскальзывали нотки беспокойства. — Лучше тебе вернуться домой, иначе ещё сильнее разболится.

— Вы справитесь без меня?

— Раньше же как‑то справлялись, — она отпустила меня, потирая виски, словно у неё разболелась голова.

— То было раньше, мам, — я попыталась возразить, — ты не молодеешь, а ушиб не такой сильный, чтобы я не справилась.

Матушка покачала головой, словно отмахиваясь от моих слов.

— Возвращайся домой, — последнее слово оставалось за ней, и я не могла ему перечить. — Лучше иди по главной дороге.

Я молча согласилась, проглатывая слова негодования. Мама сняла со своего плеча льняное полотенце, возвращаясь на кухню.

На улице заметно потеплело, но изо рта всё ещё шёл пар, который маленькими облачками поднимался ввысь. Как и попросила мама, я пошла по главной дороге, ведущей от главных ворот до графского особняка, расположившегося у самого подножия горы. Недавно выпавший снег звонко хрустел под сапогами.

Из‑за прохлады боль притупилась, но я всё ещё прихрамывала. Иногда я неправильно наступала, и резь пронизывала всю мою ногу снизу вверх, заставляя останавливаться.

«Может, это и к лучшему, что я пошла домой. Матушка бы сильно переживала из‑за моей ноги, да и остальным я бы только мешала».

— Снежок? — Знакомый голос вырвал меня из раздумий.

Кай, заметивший меня издалека, быстро сократил между нами расстояние. Я даже не услышала его шагов.

— Ты чего тут забыла? — Он наклонился ближе, заглядывая мне в глаза.

— Возвращаюсь домой.

Сердце гулко забилось. Я надеялась, что Кай не заметит моего смущения, вызванного его близостью, и подумает, что мои щёки покраснели от холода. Приоткрыв рот, я попыталась набрать побольше воздуха. Рядом с ним я утопала в чувствах, накрывающих меня волнами с головой.

— Что‑то случилось? — Кай поменялся в лице, его взгляд выдавал обеспокоенность, смешанную с любопытством. Он знал, что я всегда возвращаюсь домой вместе с мамой.

— Ничего такого, — я попыталась успокоить его, натянув лёгкую улыбку, — я поскользнулась во время работы, и мама отправила меня домой.

— Давай я провожу тебя до дома. Думаю, командир не будет против, если я ненадолго отлучусь.

На его лице появилась мягкая улыбка, а в тоне звучала неподдельная забота, что щекотала моё сердце.

— Не стоит. Я могу дойти сама. Тут совсем недалеко, ты и сам знаешь!

Кай не стал настаивать. Он лишь наклонил голову набок. Чёрная чёлка закрыла его серо‑голубые глаза. Губы парня приоткрылись, словно хотели сказать что‑то ещё, но он лишь выпрямился и положил тяжёлую руку мне на макушку, скрытую под капюшоном.

— Хорошо, будь аккуратна, Снежок, иначе я буду сильно переживать. — Лицо Кая вновь осветила игривая улыбка, от которой я не могла отвести взгляда.

— Я постараюсь, — тихо проронила я. — Спокойной службы.

Парень двинулся в сторону главных ворот, где его, скорее всего, ждали сослуживцы.

Смотря вслед удаляющейся фигуре Кая, я слушала стук неунимающегося сердца, ощущая настырный трепет бабочек в животе.

Закрыв лицо руками, я вновь представляла перед собой обеспокоенное лицо гвардейца.

«Мне так хочется обнять его! Знает Торин, как я молю о том, чтобы мои чувства были взаимны!».

Окрылённая любовью, я всю дорогу до дома представляла своё признание Каю. Я всегда мечтала признаться в последнюю ночь фестиваля, когда Лей дарует благословение на вечную любовь и счастливый брак.