Дневник Виктора

На улице шёл холодный осенний дождь, который хлестал по крыльцу. До остановки добрался быстро, но промок до нитки. Я был так погружен в то, что мой труд разбился от одной ошибки, даже не обратил внимания на дождь, который лил сейчас, не появлялся целый месяц. Ошибки делают нас сильнее? Возможно, но не те, которые не оставляют шанса на исправление.

Что же это было? Как я мог допустить это в свою голову? До сих пор роились обрывки фраз. Во время презентации я встал с кресла и замер в ужасе. Я почувствовал, что я умру сейчас, жалкие голоса унизили меня, внушили мне это. Они озвучивали мысли инвесторов, совсем плохие и ложные. Не стал это терпеть и схватил микрофон, став отвечать прямо в лицо инвесторам, что они не смогут меня убить, что я слышу, как они между собой разговаривают об этом. Меня быстро уняли, увели и отправили домой.

Так и стоял, погрузившись в свои мысли и не замечая, как пальто тяжелеет от дождя. Отвлёк яркий свет, который блеснул мимо с пронзительным металлическим скрипом и застыл. Поднял глаза и увидел испачканный грязью автобус, его двери открылись, обнажив под завязку забитый салон.

Автобус казался чудовищем с пастью, внутри которой её жертвы, и это чудовище готово сожрать меня целиком. Деваться стало некуда, поэтому залез последним, впритык, дверь из-за меня кое-как закрылась и эта пасть окончательно зажевала в толпу стоящих людей. Ехал в этой давке минут семь, не меньше, даже не мог зафиксировать время. То и дело хватал своим телом либо удар сумкой, либо, когда автобус останавливался внезапно, впечатывался спиной в чьи-то твёрдые ребра раз за разом. На остановках из автобуса вываливалась волна людей, каждый из которых сновал и пытался растолкать других. Их тут же заменяли другие — такие же уставшие и поникшие, с взглядом, опушённым в пол. Этот процесс повторялся до последних остановок, когда, наконец, я сошёл на свежий воздух.

Перед домом наступил прямо в лужу, вода моментально проникла в туфли, холодная и грязная. Лакированный носок тотчас перестал сиять и покрылся разводами. Я попытался отряхнуть обувь, стоя на одной ноге и беспомощно тряся другой, но это не помогло.

В накалённой атмосфере всего одно лишнее слово или движение вызывает у меня взрыв. Поэтому дома, первым делом сняв мокрые ботинки, с такой силой отшвырнул ногой один из них, что тот проскользил по паркету, оставляя грязную полосу. Она сразу обозлила меня, ибо резко контрастировала среди ухоженной и аккуратной квартиры. Я переступил через грязь и ушёл в ванную, все ещё не успокоившись.

На верёвке развесил мокрую одежду, снял носки и, наклонившись, положил их в корзину, когда приподнялся, в зеркале увидел себя. Я сглупил – задержался взглядом. Лицо моё растаяло как мороженное под солнцем, уголки губ ушли вниз, а мешки под глазами и опушённые от усталости веки усугубляли этот эффект. Оброс какой-то редкой щетиной, вместо привычной бороды. Я попробовал улыбнуться, но эта попытка выглядела нелепой и не искренней, как неуклюжая пародия. Передо мною – не я, это чужой человек, которого я не знаю. Начал лихорадочно ощупывать своё лицо, касаясь колючих щёк, бровей, лба, пытаясь привести их в порядок, в нормальное положение, которое я когда-то помнил, но безуспешно. Это меня несколько разбило, и я поспешил уйти. Напоследок ещё раз взглянул этого незнакомца и направился в спальню в одних трусах, мимоходом отправил ногой ботинок обратно к коврику.

За окном беззвучно колыхалась берёза, раскинув свои тёмные и безобразные ветви, зашторил окна и из шкафа стал высовывать отложенные деньги с ящика. Подсчитал, что хватит на два или три месяца. Несколько пятитысячных купюр положил на прикроватную тумбочку. Остальные сложил и засунул обратно в шкаф, где заметил другую коробку с надписью: память. Там давно покоилось кое-что важное для меня, и также давно я это не трогал.

Внутри тяжёлой коробки были аккуратно сложенные книги. Их я читать перестал давно, из-за работы, вот и лежат, на полку ставить не захотел, ибо они оказывают на меня дурное влияние. Каждый раз, глядя на них, чувствую вину. Эти книги, когда-то питавшие меня вдохновением и новыми идеями, теперь казались лишь напоминанием о том, что я давно оставил это позади.

Я взял первую в стопке и открыл её. Из книги выскользнула пожелтевшая открытка с заломами в центре и уголках. Я поднял её двумя пальцами с пола, поднёс поближе и развернул лицевой стороной. На открытке был изображён маленький мальчик, одетый в цилиндр большого размера, как и пальто, которое свисало до пола. Мальчик стоял гротескно, раскинув руки в стороны, в правой руке он держал букет цветов, а в левой трость. Над букетом красовалась ярко-синяя надпись: «Поздравляю».

Снова перевернул открытку и прочёл мелким шрифтом текст:

«1991 год. Тираж 1,2 млн. экз. Отправлять по почте только в конверте».

Я вспомнил, что нашёл её давным-давно у мамы, в деревне. Отложил открытку в сторону и принялся разбирать первый слой книг. Добрался и до важных вещей – рукописи, они как раз лежали под стопкой. Это были мои давние работы, написанные в подростковые годы, когда я ещё мечтал о том, что загорюсь писательством. Именно поэтому, кстати, выбрал профессию редактора. Однако, как это подчас бывает: молодость ушла, а интерес к своей мечте пропал вместе с ней, не вернувшись.

Долгое время не решался прочитать хоть что-нибудь из них. Даже думал над тем, чтобы сделать вид, что я их никогда не видел, но когда всё же пробежал взглядом пару абзацев, удивился. Очень неприятно я удивился. Если бы мне принесли такой же, либо похожий на этот текст на редактирование, то я бы перестал работать с этим человеком. Но это был художественный тест, где я пытался выразить свои эмоции и чувства. Я не отрывал взгляд от рукописей и сидел на коленях. Они вернули приятные воспоминания, размягчили мою ситуацию. Закончил спустя час, ноги затекли, поэтому потратил ещё пять минут на то, чтобы встать. Коробку оставил, а все бумаги положил на письменный стол. Под нос себе пробубнил, держа открытку в руках:

— Какое-то неуместное у тебя поздравление, паренёк, ты меня только разочаровал.

Положил её тоже на стол. Мне сделалось совсем дурно, голова разболелась, кое-как заполз на кровать. Тогда ко мне прокрались навязчивые мысли:

А вдруг директор был неправ? Нет, это совсем глупо, он не идиот, у него есть репутация... Может быть, он не хотел меня увольнять? Звучит неубедительно. А ведь он может просто уразуметь свою ошибку! Я бы смог вылечиться, вновь встать в строй.

Я слышу несколько голосов. Большинство из них стонут и неразборчиво шепчут. Но несколько говорят громко и чётко. Назовём их так: первый – писклявый, второй – уверенный.

— Он лишился добросовестного редактора! — Визгливо крикнул писклявый.

Следующий подхватил его мысль:

— В отличие от редактора. Того, кто принёс этот чёртов список. Того, кого ты считал своим коллегой. Да, ты вложил душу, все силы, ты отдавался работе без остатка, а он, с этими глупыми, высокомерными глазками, обращался с тобой как с недоумком. Он сам едва ли понимает суть своего ремесла, только умеет халтурить в своей жалкой жизни и нагло врать, что переживает за тебя. И ты должен благодарить его за то, что он вытирал о тебя ноги? Да ты должен был разорвать его на части!

Писклявый ответил:

— Директор поймёт, и завтра же звонок по телефону: «Извини, Виктор, я потерял очень ценного сотрудника».

Но я уставал от этих мыслей, от этих двух, из-за них ёрзал перед сном, не мог спокойно лежать. Не ответил никому и они, видимо, от этого перестали. Уснул внезапно. Спал крепко, без сновидений, лишь под утро они начали проноситься обрывистой, порезанной во всех местах, киноплёнкой. Снился офис, где я сидел за пустым, не награждённым кучей газет и документов, столом на том самом стуле. После приснились все мои коллеги, которые смотрели на меня с осуждением. Вдали раздавался смех: это был тот самый репортёр, который с ухмылкой бегал и демонстрировал всем список с моим именем. Больше ничего не отложилось в памяти про сон и это даже радует. Пробуждение стало никудышным, все тело ломило, особенно ноги, словно вовсе не спал.