4.
На улице потемнело, в квартире не потеплело. Наливая где-то десятую за сегодня кружку согревающего напитка, задумываюсь, что такими темпами за воду мне придется платить не меньше, чем за отопление. Из полного погружения в мир коммунальных платежей меня вырывает Шейн, все никак не желающий покидать мое неуютное жилище:
— Я спрашивал много раз, но сделаю это еще раз: твои родители совсем никак не помогают с оплатой квартиры и всего, что к ней прилагается?
— Абсолютно никак, ты знаешь их позицию. И никого не тревожит, что моей стипендии хватает далеко не на все. Вполне реально найти незначительную работу, — пытаюсь натянуть капюшон толстовки еще больше на голову, но увидев, что, в основном, затея безрезультатна, взяв в руки чашку, до краев наполненную бодрящим веществом, продолжаю тараторить: — Тем более, за месяц практики на этом бесовском заводе я могу заработать даже больше, чем написано в счете за электричество, — наблюдая удивленный взгляд Шейна, пожимаю плечами. — Не смотри на меня так. Я живу в довольно неплохих апартаментах и, что главное, сама их содержу. Дух добытчика не вытравить, а?
— Слушай, не понесло ли тебя? — Наклоняется через стол, прикладывая руку к моему лбу.
— Понесло, но за это ты меня и любишь, разве нет?
Несколько секунд немоты внезапно разрывает очередь автомобильных клаксонов снаружи. Тянусь за своими очками и направляюсь к окну. Отдернув шторы, вижу абсолютно непривычную глазам картину: примерно шесть разношерстных авто и один микроавтобус, не затихая ни на секунду, по очереди паркуются около здания с давно потухшей вывеской, которая на моей памяти никогда и не загоралась.
Все мои попытки сосчитать людей, вылезающих из машин, и, судя по радостным выкрикам и свистам, волочащих с собой выпивку, оказались тщетны после того, как Шейн далеко не в первый раз, не вставая с места, спросил:
— Что там, черт тебя дери, происходит? — Пауза. — Ты уже третью минуту молча торчишь у окна. И вообще, мне вроде как незачем больше у тебя засиживаться, да и твой прекрасный растворимый напиток комом в горле стоит...
Молниеносно разворачиваюсь, едва ли не зацепившись о собственные ноги, подбегаю к своему "кофейному" собутыльнику, хватаю за руку.
— Сэлинджер, ты меня выгоняешь? Пойми, я не хотел обижать твои пожитки, — выкрикивает, волочась за мной по комнате.
— Натягивай куртку. Достанем тебе напиток поблагороднее.
Нелепые шаги сквозь дверную коробку, щелчок замка, и мы мчимся сломя голову четыре этажа вниз. То есть я мчусь, а Шейну остается только поспевать за моим внезапным порывом.
Первый раз вид глупой подзаборной тусы вызывает у меня неистовое желание тут же туда примчатся и, как не в себя, отрываться абсолютно со всеми, кто туда явился. Думаю, такая реакция вызвана чересчур частым пребыванием в четырех стенах и чрезмерными дозами кофеина, не дающего прийти в адекватное, "соображающее" состояние.
Как бы то ни было, сейчас меня это интересует в последнюю очередь. Скукожившись, завернувшись в свою кожаную куртку и вцепившись в руку Шейна, руководствуясь одним лишь желанием выпить и оглохнуть от безвкусной музыки, я иду не разбирая дороги.
И тут что-то резко отбрасывает меня на метр назад. Не нужно долго ломать голову, чтобы понять, что это что-то — мой бесценный, прелестный дружочек.
— Стоп-стоп-стоп! Очнись, ты рвешь на красный, — выдыхает морозный воздух из легких и отпускает мой локоть. — Эмма, либо ты дальтоник, либо просто взбесилась. Не припоминаю, когда последний раз видел тебя такой.
— Видел, но забыл, — пытаюсь постучать ему по макушке, но шалость не увенчивается успехом, так как рост у Шейна довольно немалый, даже для меня. — О, зеленый, пойдем, склеротик.
Перейдя на противоположную сторону улицы, друг наконец решил спросить, куда же мы идем.
Делаю плавный жест влево от себя:
— Пришли.
— "Лаванда-бар"? Серьезно? — Делает довольно скептическую мину, при этом рассматривая марки автомобилей, находящихся вокруг данного здания.
— Бывший "Лаванда-бар", — произношу с ударением на первое слово. Уголок рта мимо воли подымается, давая знать, что стоять снаружи — не самая лучшая идея.
Чем ближе мы подходим к холодной заброшке, тем громче и тяжелее становятся басы, создавая в голове фейерверк безрассудности. Время от времени посматриваю на Шейна, делая вывод, что уже он настроен совершенно не скептически.
На углу, около кучи раскрошившихся кирпичей, было видно двоих курящих парней. Что ж, первый шанс что-нибудь узнать об этом шабаше.
Вырываюсь из железной хватки Шейна и направляюсь к недавно замеченным силуэтам.
— Эй, извините, — перекричать музыку довольно сложно, но возможно. Теперь я ору, как не в себя. — Эй, самцы, кто-нибудь мне подскажет, что тут за сброд?
— Шайка из Гуманитарного закатила тусу. Неплохое место, не находишь? — Отзывается торчок слева.
— Да, прекрасное, — незамысловатый ответ. — Так что за шайка? Братство?
— Да вроде нет. А может и да. Да какая к хренам разница? — Делает небольшую затяжку. — Приглашения не требуют, пей, кури сколько влезет. Только о фанеру какую-нибудь не споткнись да не разбейся, — к моему удивлению, парни попались весьма коммуникабельные.
— Благодарю за информацию, красавцы, — двигаюсь в сторону своего нервничающего приятеля, при этом удивляясь, как легко можно ответить "комплиментом" людям, лица которых не увидела даже в мелких бликах светомузыки.
После двадцатисекундного расспроса о том, что же таки происходит, мы направляемся прямо к "парадному" входу бара. Громыхающая музыка не позволяет внутренним органам остановится и не содрогаться при каждом бите, светомузыка не дает разглядеть никого из присутствующих. Однако, встретить здесь знакомые лица я не желаю. Хотя, не то чтобы не желаю – просто не хочу отвлекаться от происходящего, которое, судя по всему, обещает быть нескучным.
Несколько секунд, а может даже и минут я пытаюсь протащить себя и также какого-то тормозящего сегодня Шейна сквозь толпу бьющихся в абсолютно разных и своеобразных судорогах пьяных персон прямо к импровизированному бару, расположившемся на не до конца снесенной стене с подобного вида барменом, практически ничем не отличающимся от тех торчков, замеченных на улице — разве что довольно заметными, даже в данной «неполноценной» темноте ушными тоннелями.
— Две текилы, — абсолютно внезапно для меня обозвался Шейн, опершись ладонью о кусок цемента, безбожно наляпанного у угла «стойки».
— Эй, я не помню, чтобы разрешила тебе выбирать выпивку, сынок, — склоняю голову на бок и скрещиваю руки на груди, ожидая ответа, собственно, даже без заданного вопроса.
— С каких пор ты стала такой властной?
— Со всех. Со всех пор. — Делаю паузу, поняв что сказанное вышло не совсем обдуманным, — Да и ладно. Но почему текила? Неужели ты настолько педантичен и прост? — насмехаясь, тычу пальцем ему в грудь, но тут же осознаю, что еще даже не пьяна чтобы разговаривать именно так.
—Я думал, что уже познал все глубины твоей несносности, но оказывается, ты имеешь просто плантации этого дерьма, — обращает внимание на мой прищуренный взгляд и тут же добавляет: — Люблю тебя. И думаю, текила тебя не должна расстроить вместе с тем фактом, что платить за нее вызывается... Кто? Правильно, твой обожаемый товарищ. — Треплет меня по волосам, прекрасно зная, что я это терпеть не могу.
Бедный бармен, уставший от наших перемолвок, а точнее – перекриков, в очередной раз спросил о добавлении чего-нибудь побочного в наши напитки, получил отрицательный ответ и наконец смог вздохнуть с облегчением, глядя на наши удаляющиеся силуэты, которые так и не прекратили свой спор.
***
Я танцую. Нет, я трясусь. Трясу головой, руками, ногами и даже, наверное, тем, чем, априори, трясти невозможно. Я прыгаю и бьюсь в долбанных конвульсиях, как каждый здесь находящийся. Пиво из бутылки, которую я так усердно пытаюсь не упустить, вопреки моим стараниям плещет во все стороны, как доживающий последние сроки фонтан. От своего «сопровождающего» я отдалилась довольно таки давно, и даже не поняла этого, благодаря своему безумному танцу. Но теперь-то я вспомнила, и начинаю глядеть по сторонам, не смотря на то, что без очков я увижу не совсем удовлетворяющую картину, хотя, если я хоть что-то увижу — сочту за огромное счастье.
Направляюсь в полуразвалившуюся, как и все здесь уборную, на удивление — хорошо освещенную. Как это работает? Ну уж не в этом состоянии мне об этом думать. А вот, что я хорошо понимаю — от резкой смены освещения у меня начинает кружиться голова, и тогда куча раскрошенного стройматериала начинает казаться сраным звездопадом.
Невольно начинаю спадать вниз по шершавой стене, на мой (пьяный) взгляд, царапавшей кожу даже через куртку; провожу рукой по волосам и обнаруживаю, что очки все это время были при мне. Натягиваю их на глаза и пытаюсь разглядеть сортир повнимательнее. Пара моек, из которых, очевидно, вода не течет, столько же треснувших да недобитых зеркал над ними, само собой разумеется кабинки, и даже видно несколько сохранившихся настенных плиток с изображением лаванды.
Что ж, могло быть и хуже, учитывая тот факт, что все сюда ходят исключительно поблевать.
Слышу звуки из кабинки: наверное, какой-нибудь человек как раз таки упражнялся там в вышеназванном занятии. Но через секунду, очертания этой персоны перестают вызывать подобные догадки, так как в таком одеянии девушка должна была попасть или на гребанную красную дорожку, или на что-либо еще, хоть как-то превышающее статус происходящей вечеринки. Такое впечатление, что я наблюдаю со спины какую-нибудь леди Вамп: черное, неприлично короткое платье, черный, такой же короткий полушубок, черные, внимание: уже не короткие сапоги. И все это под плащом из длинных и самых что не на есть черных, как, возможно, смоль или ночное беспросветное небо волос. О нет, это не должно быть настолько пафосно и прекрасно одновременно.
Моргаю, и тут же понимаю, что девушка уже не стоит ко мне спиной, а пристально в меня вглядывается, скорее всего, пытаясь настроить или обрести фокус, но тут же отворачивается к зеркалу и бросает:
— Встань с пола, Сэлинджер, простудишься.