Жертва лабиринта
Ночь финального задания Турнира Трёх Волшебников повисла над Хогвартсом тяжёлым, предгрозовым покрывалом. Гигантский лабиринт из тёмной, живой изгороди вздымался на лужайке, поглощая последние лучи заката. Воздух был густ от магии, страха и всеобщего напряжённого ожидания.
Луна стояла среди других учеников за ограждением, её лицо было бесстрастной маской. Но под мантией её тело содрогалось от скрытой агонии. Знак на предплечье пылал. Это была уже не боль, не нытьё — это было чистое, неконтролируемое горение, будто под кожу влили раскалённый металл. Она знала почему. Где-то там, в глубине лабиринта, он уже был. Не просто планом, не просто намерением. Его воля, его тёмная, искажённая магия уже проникала в ткань реальности через своего слугу, готовясь к акту возрождения. И её дар, её проклятый знак Видений, кричал об этом всем своим существом.
Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь сосредоточиться на этой физической боли, чтобы заглушить жгучую пытку на руке. Перед глазами плыли тёмные пятна. Она чуть не теряла сознание, когда чемпионов — Седрика, Флёр, Виктора и Гарри — запускали в лабиринт с интервалами. Каждый шаг Гарри вглубь колючей зелени отзывался в её знаке новым, пронзительным всплеском. Она знала, куда он идёт. Знала, что ждёт его в центре. И была бессильна.
Её взгляд, затуманенный болью, бессознательно искал в толпе одного человека. И нашёл. Фред Уизли стоял не с гриффиндорцами, а чуть в стороне, рядом с Джорджем, но его внимание было не на лабиринте. Он смотрел прямо на неё. И он видел. Видел, как она побледнела, как её челюсть напряжена, как она почти незаметно, судорожно сжимает и разжимает правую руку, прижимая её к животу. Видел тень страдания на её обычно бесстрастном лице.
Их взгляды встретились через всю толпу. В его глазах не было обычной озорной искорки. Там была тревога. Настоящая, острая. Он сделал едва заметное движение в её сторону — шаг, жест, словно желая пробиться к ней сквозь толпу. «Что с тобой?» — кричал его взгляд.
Нет. Мысль Луны была ясной и железной, даже сквозь боль. Она резко, почти невидимо для остальных, покачала головой. Всего один раз. Но этого было достаточно. Жест был категоричным: «Не подходи. Не помогай. Не обращай внимания».
Фред замер. Его лицо исказилось от внутренней борьбы — инстинкт броситься на помощь против её прямого, запрещающего приказа. Он сжал кулаки, его взгляд стал почти яростным — но не на неё. На ситуацию. На свою беспомощность. Он понял. Понял, что она не может принять его помощь. Что что-то происходит, что-то ужасное, и она вынуждена терпеть это в одиночку.
Он медленно, с видимым усилием, отвёл взгляд, уставившись на лабиринт. Но его поза оставалась напряжённой, а плечи — неестественно прямыми. Он стоял там, как часовой, поглощённый не зрелищем Турнира, а тихой агонией девушки в двадцати метрах от него, которой он не смел помочь.
Эта молчаливая сцена длилась всего несколько секунд, но для Луны она стала вечностью. В его беспомощной ярости, в его вынужденном повиновении её запрету была такая смесь боли и понимания, что её собственное мучение на мгновение отступило, сменившись чем-то другим — острой, щемящей нежностью. Он видел её боль. И страдал от того, что не может её остановить. Это было почти невыносимо.
Затем реальность снова накрыла её волной жгучей агонии. Сигнальные залпы, возвещающие о выходе из лабиринта Флёр Делакур (раненой, её вынес Крам), а затем и самого Виктора Крама, прошли для неё как в тумане. Она почти не видела, что происходит вокруг. Вся её воля была направлена на то, чтобы стоять прямо, не издавать звуков, не упасть. Знак горел, словно предвещая кульминацию.
И она дождалась её.
Когда в небо ударили зелёные искры — сигнал беды, — её знак взорвался такой ослепительной, рвущей душу болью, что у неё потемнело в глазах. Она инстинктивно вцепилась в ограждение, чувствуя, как её пальцы коченеют. Это случилось. На кладбище. Ритуал начался или уже завершился. Тёмный Лорд вернулся.
Хаос вокруг — крики, беготня, попытки профессоров проникнуть в лабиринт — достиг её ушей приглушённо, как из-под воды. Сквозь пелену боли она увидела, как из лабиринта выносят тела. Седрик Диггори. Мёртвый. И Гарри Поттер — окровавленный, держащий в омертвевших пальцах Кубок Огня, с лицом, искажённым ужасом, который невозможно было подделать.
Вокруг неё заголосили, закричали. Луна стояла недвижимо, чувствуя, как жжение на руке медленно, медленно начинает стихать, сменяясь ледяной, всепроникающей пустотой и тяжестью знания. Он вернулся. Игра изменилась навсегда.
В толпе она снова мельком увидела Фреда. Он смотрел уже не на неё, а на тело Седрика, и его лицо было жёстким, взрослым, полным мрачного понимания той цены, которую только что заплатили. Потом его взгляд скользнул к ней, и в нём не было уже вопроса. Было признание. «Ты знала. И ты терпела. И теперь это случилось».
Когда толпу стали рассеивать, отправляя учеников в замок, Луна двинулась автоматически, ноги её почти не слушались. Проходя мимо, она почувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, полный немого вопроса и той же боли, что была у неё внутри. Она не посмотрела в ответ. Не могла. Любой её жест сейчас мог сломать хрупкий контроль.
Вернувшись в пустую, холодную гостиную Слизерина (все были ещё на лужайке или в ужасе разбежались), она наконец рухнула в кресло у камина. Она дрожала. Знак теперь лишь слабо пульсировал, оставив после себя глухую, ноющую боль, как после ожога. Она расстегнула манжету и закатала рукав.
Кожа на предплечье была воспалённой, красной, а сам знак — темнее обычного, будто выжженный изнутри. Она прикоснулась к нему кончиками пальцев и вздрогнула от боли. Это была отметина. Не только её дара. Теперь это была отметина этой ночи. Свидетельство возвращения Тёмного Лорда, выжженное на её плоти.
Дверь в гостиную открылась. Вошёл Драко. Он был бледен, но его глаза горели странным, лихорадочным возбуждением.
— Слышал? — прошептал он. — Диггори мёртв. Поттер что-то бормочет про Тёмного Лорда. Говорят, он сошёл с ума от страха.
Луна медленно подняла на него голову.
— Он не сошёл с ума, Драко, — её голос прозвучал хрипло, но чётко. — Он говорит правду. Он вернулся.
Драко замер, его возбуждение сменилось холодным, животным страхом.
— Ты… ты уверена?
— Абсолютно, — она опустила рукав, скрывая знак. — И теперь всё изменится. Навсегда. Готовься.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел, оставив её одну.
Луна сидела в темноте, слушая, как потрескивают угли в камине. Боль от знака постепенно утихала, но внутри оставалась другая боль — от беспомощности, от знания, от того взгляда полного понимания и боли, который она поймала у Фреда. Он видел её мучение. И теперь он знал, что за фанфарами Турнира и смертью Седрика скрывалось нечто гораздо более страшное.
Возвращение Тёмного Лорда было концом одной эпохи и началом другой. Концом детства, иллюзий, относительной безопасности. И теперь ей, со своим горящим знаком, своим знанием и этой новой, хрупкой, запретной связью, которая стала ещё одним пунктом уязвимости, предстояло найти свой путь в этой новой, тёмной реальности. Путь, на котором боль будет её постоянной спутницей, а выбор между долгом и чувством станет вопросом не просто счастья, а выживания.