Глава 5. Разлом.
Дисклеймер: Данная глава содержит сцены психологического давления, конфликтов и воспоминания о травмирующих событиях, включая насилие и преступление. Рекомендуется осмотрительности чувствительным читателям.
Вечернее солнце, низкое и багровое, как незажившая рана, било в глаза Кристиану.
Он стоял посреди футбольного поля, опираясь ладонями об колени, пытаясь отдышаться. Не от физической нагрузки, а от душевной ярости. Густая, горячая, как разгоряченный асфальт, она пульсировала в висках, сдавливая горло, мешая сделать полный выдох.
«Ты с ума сошел. Тебе нужен психолог и немедленно».
Слова матери, произнесенные несколько часов назад, звенели в ушах, смешиваясь с гулом эха хлопнувшей двери ее кабинета.
Он с силой ударил кулаком по мячу, послав его с глухим стуком в сетку ворот.
Несколько часов назад
Он ворвался туда, даже не постучав.
Воздух в кабинете, всегда стерильный и прохладный, казалось, загустел от его ярости.
Мелисса не сидела за столом. Она стояла у панорамного окна, спиной к нему.
Ее осанка была не такой, как обычно — не гордой и неприступной, а... усталой. Плечи, всегда такие прямые, слегка ссутулились.
— Я ждала тебя, сынок, — сказала она тихо, не оборачиваясь.
— Что ты сделала? — его голос прозвучал хрипло, почти чужим. — Что ты сказала ей?
Мелисса медленно повернулась. Ее лицо было бледным, но совершенно спокойным.
Только в глубине ее карих глаз, таких же, как у него, плясали крошечные огоньки холодного гнева.
— Я сделала то, что должна была сделать. То, что ты, похоже, делать не в состоянии. Я защитила эту семью. И компанию.
— Защитила? — он горько рассмеялся, и звук вышел резким, болезненным. — Ты ей пригрозила! Дала ей двадцать четыре часа, чтобы исчезнуть! Ты даже не попыталась понять ее!
— Поняла? — Мелисса подняла бровь. — Понимать что, Кристиан? Ложь? Притворство? Ее «легенда», как это называют профессионалы, рассыпалась при первом же серьезном нажиме. Она — никто. Призрак. И такие призраки не приходят с миром.
— Она не призрак! — выкрикнул он, делая шаг вперед, а руки сжались в кулаки. — Она живой человек! И она здесь не для того, чтобы вредить!
— А для чего? — Мелисса тоже сделала шаг навстречу. — Для любви? Для ностальгии? Не смеши меня. Ты не мальчик, Кристиан. Ты заместитель генерального директора одной из крупнейших компаний в стране. И ты позволяешь этой... этой тени манипулировать тобой! Она сыграла на твоих чувствах, на твоей вине! И ты купился!
«Не на вине. На надежде», — пронеслось у него в голове, но он не стал говорить этого вслух.
— Ты не знаешь ее, — сквозь зубы произнес он. — Ты даже не попыталась поговорить с ней, мать.
— Я поговорила. Больше, чем достаточно. И услышала лишь угрозы и намеки. Она опасна, Кристиан. Опасна не как хакер или шпион. Она опасна как идея. Как призрак прошлого, который может разрушить все, что я строила. Разрушить тебя.
— Меня? — он фыркнул. — Или твою безупречную репутацию, мать? Твою «империю без пятен»?
Удар попал в цель. Мелисса отшатнулась, словно ее ударили в лицо. Впервые в ее глазах отразилась настоящая, неконтролируемая боль.
— Как ты смеешь? — ее голос дрогнул. — После всего, что я пережила... после того, как твой отец... Я вытащила эту компанию из грязи! Я вырастила вас троих одна! Я построила все это! И я не позволю никому, даже тебе, подвергнуть это риску!
— Это не риск! Это правда! — закричал он, теряя последние остатки самообладания. — Правда о том, что случилось с Грантами! Правда, которую ты, мой дед и остальные так тщательно прятали все эти годы! Может, пора ей выйти на свет?
Наступила тишина.
Мелисса смотрела на него так, словно видела впервые. Как будто перед ней стоял не ее собственный сын, а незнакомец. Страшный и опасный незнакомец.
— Ты... ты действительно веришь в это, — прошептала она. — Ты веришь, что она — Алана Грант. Несмотря ни на что.
Он не ответил, не стал возражать, но его молчание говорило больше, чем любые слова.
Мелисса медленно покачала головой. Вся ее прежняя гневная энергия, казалось, исчезла, уступив место разочарованию.
— Тогда у меня для тебя плохие новости, сынок. Даже если это она — а в это я не верю, — она пришла не за правдой. Она пришла за местью. И ты для нее лишь средство. Троянский конь, которого она пытается завести внутрь наших стен. И ты, такой умный, такой проницательный, позволил ей это. Ты позволил ей залезть тебе в голову и в сердце.
— Ты ошибаешься, — упрямо повторил он. — Она не такая.
— О, она именно такая, — горько сказала Мелисса. — Я видела ее глаза. В них не было страха. Была холодная, расчетливая ненависть. И целеустремленность. Такие, как она, не останавливаются. Они либо добиваются своего, либо сгорают, утянув за собой всех вокруг. И я не позволю тебе сгореть.
Она подошла к своему столу и нажала кнопку встроенного интеркома.
— Ванесса, отмените все встречи мистера Алларда на сегодня. И завтра. Он нездоров.
— Ты не имеешь права! — взорвался он.
— Имею! - она обернулась к нему. — Пока ты числишься в этой компании, пока ты носишь мою фамилию, ты будешь подчиняться. Или ты хочешь, чтобы я официально отстранила тебя от должности? Сейчас, накануне слияния с «Глобал Телеком»? Ты хочешь обрушить наши акции и дать повод для новых сплетен?
Это был низкий, ниже пояса удар — грязный прием, но он знал, что она не блефует и ради защиты семьи и компании семьи пойдет на все.
— Двадцать четыре часа, Кристиан, — сказала она уже спокойнее. — Я дала их ей. Теперь даю их тебе. Одумайся. Приди в себя. Посмотри на ситуацию трезво. А потом... потом мы решим, что делать дальше. С ней. И с тобой.
Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как унижение и ярость смешиваются в душе, словно ядовитый коктейль.
Он хотел кричать, что-то ломать, бросить ей в лицо свою отставку. Но... он не мог. Потому что где-то в глубине души, в самом темном уголке, жил предательский голосок, который шептал: «А если мать права?»
— Я не откажусь от нее, — тихо, но четко произнес он.
Мелисса вздохнула.
— Тогда, сынок, — в ее голосе впервые за весь разговор прозвучала искренняя материнская боль, — тогда ты с ума сошел. Тебе нужен психолог и немедленно. А пока... убирайся с моих глаз. Иди на свое футбольное поле. Выпусти пар. Может, хоть там ты найдешь остатки здравого смысла.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стеклянная стена задрожала.
Он не видел, как Мелисса, оставшись одна, медленно опустилась в кресло и закрыла лицо руками.
Наше время
— Эй, капитан! Ты в порядке?
Голос вывел его из оцепенения. Кристиан поднял голову, глядя, как к нему подбегает вице-капитан Блэнк Рассел. Высокий, мускулистый, с коротко подстриженными светлыми волосами и серыми глазами.
Блэнк был его правой рукой, человеком, которому он мог положиться.
Они познакомились в Европе во время учебы. Именно он помог создать команду «Монолит», которая стала для Кристиана не просто спортивным клубом, а братством.
— В порядке, — пробубнил Кристиан, отряхивая ладони о штаны. — Просто мысли.
Блэнк прислонился к стойке ворот, скрестив руки на груди. Он внимательно посмотрел на Кристиана, в его взгляде не было легкости, лишь тревога.
— Мысли — это прекрасно. Но у тебя сегодня такие, что, кажется, готовы кого-то убить. Команда это чувствует и волнуется.
Кристиан вздохнул, проводя рукой по волосам. Он забыл, что сегодня должна быть вечерняя тренировка. Он пришел сюда быстро, ища не занятия, а спасение.
— Извини, не должен был срываться.
— Да ладно, — Блэнк махнул рукой. — Со всеми бывает, но такое я у тебя вижу впервые. Что-то случилось? На работе? С семьей?
«Все сразу. И еще кое-что, о чем я не могу тебе рассказать», — подумал Кристиан, чувствуя очередной приступ раздражения.
— Семейные разборки, — уклончиво ответил он. — Ничего серьезного.
— С твоей-то семьей «ничего серьезного» звучит как «началась третья мировая», — заметил Блэнк, не стал давить, зная границы. — Ладно. Ребята уже размялись. Ждут указаний. Проведем сегодня что-то легкое? Или хочешь отработать новую тактику?
Кристиан окинул взглядом поле. Его команда, «Монолит». Парни от восемнадцати до двадцати пяти лет, собранные не только по спортивному признаку, но и по принципу надежности, которых он лично отбирал.
Здесь не было места пьяницам, бабникам или безответственным болтунам.
Устав команды, написанный им собственноручно, запрещал алкоголь, наркотики и любые действия, порочащие репутацию клуба.
Он создал это место год назад, тринадцатого мая, в день, когда Алане исполнилось бы восемнадцать.
И теперь эта его крепость, его последнее убежище от мира Аллардов, дала трещину. Потому что он принес сюда свой шторм.
— Проведем легкую игру, — сказал он наконец, стараясь вернуть голосу командирские нотки. — Две команды, маленькие ворота. Без силовых приемов. Пусть выпустят пар.
— Понял, — кивнул Блэнк и, свистнув, собрал парней.
Кристиан наблюдал, как они бегут, передают мяч, смеются.
Обычная жизнь. Та, которой у него почти не осталось.
Он пытался сосредоточиться на игре, на движениях игроков, но мысли снова и снова возвращались к ней. К ее глазам, полным боли и вызова. К ее словам: «Выбирай».
«Кем я буду? Сыном Мелиссы Аллард... или тем мальчиком, который поклялся?»
Кристиан стоял посреди поля, не видя, не слыша голосов товарищей.
Его мир сузился до двух полюсов, между которыми его разрывало: холодная, неуловимая реальность империи, выстроенной его матерью, и жгучее обещание, данное в далеком прошлом.
Парк. Качели. Солнце, которое пробило сквозь листву старого дуба в саду пентхауса Грантов.
Четырнадцать лет назад. Май. Пентхаус Грантов
Воздух был густым от аромата сирени и свежескошенной травы. Весь мир казался огромным, безопасным и полон чудес.
Пентхаус Грантов был не таким строгим и холодным, как у Аллардов, а для Кристиана он был всегда местом свободы, где он мог быть просто мальчиком.
Алана сидела на широких деревянных качелях, которые ее отец сам повесил на мощную ветку.
Ее каштановые кудри развевались на легком ветру, а зеленые глаза цвета изумруда смеялись.
— Выше, Крис! Еще выше! — кричала она, и ее звонкий голосок был самой чистой музыкой, которую он знал.
— Держись крепче, — говорил мальчик, и улыбка пробивалась сквозь его обычную сдержанность.
Только с ней, только для нее он был «Крисом», а для всех остальных Кристианом или «молодым Аллардом».
Качели взлетали все выше, почти касаясь ветвей. Алана закинула голову назад и запела.
Не какую-то известную песню, а свою, незамысловатую, сочиняемую на ходу мелодию про солнце, драконов и шоколадные реки.
Она всегда так делала, когда была счастлива.
Кристиан слушал, и странное чувство тепла и покоя разливалось у него в груди.
Здесь, с ней, исчезала та невидимая тяжесть, которая лежала на его плечах даже в шесть лет - тяжесть ожиданий, фамилии, неловкой тишины между родителями.
— Крис, — вдруг сказала она, когда качели немного замедлили ход. — А давай поженимся, когда вырастем.
Он споткнулся и чуть не отпустил веревку.
— Что? — выдавил он, чувствуя, как уши наливаются жаром.
— Поженимся! — повторила она с непоколебимой уверенностью пятилетнего стратега. — Ты будешь моим принцем, а я — твоей принцессой. У нас будет свой дворец. И мы будем всегда вместе. И никто не будет грустить.
Она сказала это так просто, как будто объявляла о плане на послеобеденную игру, но в ее глазах была не детская шалость, а что-то искреннее и глубокое.
Она, кажется, чувствовала его тихую грусть, его замкнутость, и предлагала свое лекарство — вечное совместное будущее.
Кристиан, всегда такой рассудительный, на секунду задумался.
Он знал, что такое брак — родители показали не самый лучший пример. Но глядя на ее сияющее, доверчивое лицо, он не мог найти ни одного разумного возражения.
— Хорошо, — кивнул он, и его собственный голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Когда вырастем. Обещаю.
Она радостно вскрикнула, спрыгнула с качелей, еще не остановившихся полностью, и обняла его за шею.
Он, чтобы не упасть, ухватился за нее, и они оба повалились на мягкую траву, смеясь.
— Обещаешь-обещаешь? — она пристально смотрела ему в глаза, их носы почти касались.
— Обещаю, — повторил он, и в этот момент это было самое серьезное и важное обещание в его жизни. Он протянул к ней мизинец. — Закрепляем.
Она с важным видом зацепилась своим маленьким мизинчиком за его.
— Навеки! И если нарушишь, превратишься в лягушку!
Он рассмеялся, настоящим, беззаботным детским смехом. В тот момент мир был идеален.
Настоящее
— Капитан! Эй, земля вызывает!
Кристиан вздрогнул.
Перед ним стоял Блэнк, держа в руках мяч. Остальная команда уже расходилась, бросая на него беспокойные взгляды.
— Тренировка закончена, — сказал Блэнк осторожно. — Ты точно в порядке? Ты простоял тут двадцать минут, не двигаясь.
Кристиан моргнул, пытаясь вернуться из прошлого в настоящее. В ушах еще звенел ее смех. На языке — вкус пыли и крови из совсем других воспоминаний.
— Да, — хрипло ответил он. — Просто... устал. Всем спасибо. Завтра — обычный график.
Он повернулся и пошел к раздевалке, оставляя Блэнка в недоумении.
***
Прохладный душ не смыл тяжелых мыслей. Вода била по коже, а в голове проносились обрывки: светящееся лицо Аланы... и затем - перекошенное от ненависти лицо его отца.
После душа он не поехал домой.
Он сел в машину и, почти не осознавая маршрута, поехал в ту часть города, где когда-то стоял пентхаус Грантов.
Там давно уже был построен безликий жилой комплекс, но он все равно припарковался напротив и смотрел в темноту, где раньше сияли окна, где смеялась она.
И память, как коварный зверь, вытащила на свет самое страшное. Не начало кошмара, а его кульминацию.
Ту самую ночь, которая разделила его жизнь на «до» и «после». Ту самую ночь, после которой он перестал быть просто Крисом.
Тринадцать лет назад. Январь. Пентхаус Аллардов
Кристиану было семь.
Он должен был спать, но его разбудили приглушенные, но яростные голоса, доносившиеся из кабинета матери.
Обычно родители не общались вовсе, живя на разных этажах.
Любопытство и смутная тревога заставили его тихо спуститься по лестнице и прижаться к холодной деревянной двери.
Голос матери, звучал не ее обычным ледяным, контролируемым тоном. В нем клокотала ярость и... боль. Настоящая, глубокая боль, которую он слышал впервые.
— ...ради денег? Все это было ради денег? Ради этой... этой больной женщины? — ее слова были отрывистыми, словно она задыхалась.
— Не называй ее так, — прозвучал голос отца. Низкий, спокойный, но с отчетливой нотой презрения. — Линда в тысячу раз лучше тебя. У нее есть душа. А ты — просто ходячий банковский счет в юбке.
— А твой сын? — выкрикнула Мелисса. — Стивен? Ты девять лет скрывал от меня, что у тебя есть сын! Девять лет лгал, что хочешь семью со мной!
— Семья у меня уже была, — холодно парировал Тревор. — И она была разрушена, потому что ей нужны были деньги на лечение. А ты, моя дорогая, была самым легким и жирным куском. Рональд души не чаял в дочурке и готов был отдать полцарства за ее счастье. Как я мог упустить такой шанс?
Кристиан прижался лбом к дереву, не понимая всех слов, но чувствуя леденящий душу яд, который лился из-за двери.
Его отец... никогда не любил маму. Он женился на ней... как на деньгах. У него была другая жена. Другой сын.
— Мне Адриан говорил! Адам говорил! — голос Мелиссы срывался. — Они предупреждали, что ты мутный, что у тебя темное прошлое! Но я... я была слепа!
— А теперь прозрела? Поздно, моя дорогая. Я уже здесь. И я заберу свое. И «Аллард Тауэр», и долю в твоих проектах.
— Ничего ты не получишь! — это был уже почти рев. — Ни бизнеса, ни денег, ни детей! Дети — мои! Ты к ним и не прикасался никогда! Ты для них — пустое место!
Наступила короткая пауза. Потом раздался тихий, страшный смешок Тревора.
— Дети? Да они мне на хрен не нужны. Продукт неудачного эксперимента. Забирай своих выродков, Мелисса. Я пришел за тем, что имеет реальную ценность.
Затем — звук тяжело хлопнувшей двери.
Тишина.
Потом — глухой стук, словно что-то упало на пол, и сдавленное рыдание его матери.
Кристиан никогда не слышал, чтобы она плакала.
Он отпрянул от двери и, крадучись, как преступник, побежал обратно в свою комнату.
Он залез под одеяло с головой, но холод проник внутрь, глубоко в кости.
Его мир, и без того не самый теплый, раскололся на части.
Отец был монстром.
А он... он был «выродком», «продуктом неудачного эксперимента». Слова жгли, как кислотой.
***
Развод был быстрым и скандальным.
Деньги Тревор не получил — все активы были юридически грамотно защищены Рональдом Аллардом, дедом Кристиана.
Бизнес он не получил — не вложил туда ни цента.
После гневного визита Рональда, который пригрозил Тревору тюрьмой за мошенничество и шантаж, тот исчез.
Спустя полгода. «Аллард Тауэр»
Кристиан приехал в офис с матерью - у него было небольшое заболевание, и она не хотела оставлять его одного дома.
Его устроили в маленькой игровой комнате рядом с ее кабинетом, но ему было скучно.
Он решил поискать отца не потому, что скучал, а из какого-то смутного, тревожного чувства.
Тревора не должно было быть в здании - ему был запрещен вход. Но Кристиану казалось, что он чувствует его присутствие.
Он брел по коридорам, когда услышал приглушенные голоса из слегка приоткрытой двери кабинета матери.
Не ее голос. Голос отца. И еще один — знакомый, теплый баритон Адама Гранта.
Сердце Кристиана екнуло.
Адам был хорошим. Он всегда привозил ему и Алане шоколад из Европы, подбрасывал на руках, смеялся громко и искренне.
И он был другом матери, хотя в последнее время их общение стало напряженным из-за какого-то совместного проекта.
Кристиан прильнул к щели.
— ...ничего у тебя не выйдет, Тревор, — говорил Адам. — Документов, которые бы компрометировали Мелиссу, не существует. Ее бизнес чист. И мой — тоже. Мы не ведем твоих темных дел.
— Чист? — усмехнулся Тревор. — Все бизнесы грязные, Адам. Просто у некоторых грязь лучше спрятана. А я — мастер по ее откапыванию. Дай мне то, что я хочу, и я оставлю тебя и твою милую семейку в покое. Откажешься... Ну, у тебя же такая прекрасная жена. Айла, кажется? И очаровательная дочурка. Каштановые кудряшки, зеленые глазки...
В голосе Тревора послышалась сладостная угроза. Кристиан почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— Не смей даже думать о них! — голос Адама вспыхнул яростью. Послышался звук толчка, падения чего-то со стола.
— О, начинается, — прорычал Тревор.
За дверью началась драка.
Глухие удары, хруст, тяжелое дыхание.
Кристиан, не помня себя, оттолкнул дверь.
Картина была ужасной.
Стол был перевернут, бумаги разлетелись по всему кабинету.
Адам, с рассеченной бровью, сжимал в руках тяжелое пресс-папье, а Тревор стоял напротив, вытирая кровь с губ.
И в комнате были еще двое — крупные, незнакомые мужчины в черном, которые только что, видимо, вломились внутрь.
— Папа! - крикнул Кристиан.
Все повернулись к нему.
В глазах Адама мелькнула паника. В глазах Тревора — раздражение.
— Убирайся отсюда, мальчик, — бросил он, не глядя на сына.
Но Кристиан не двинулся с места. Он видел, как один из мужчин сделал шаг к Адаму.
Не думая, он бросился вперед, подбежав к отцу, и изо всех сил ударил его ногой между ног.
Тревор ахнул, согнулся пополам. На секунду воцарилась тишина, шокированная дерзостью ребенка.
— Маленькая блядь... — прошипел Тревор, с трудом выпрямляясь.
— Возьмите его! — сквозь зубы приказал он одному из своих людей.
Тот мужчина легко схватил Кристиана за шиворот, оторвав от пола.
Мальчик закричал, забился, но его руки были как стальные тиски.
— Не трогай его! — рявкнул Адам, пытаясь броситься на помощь, но второй мужчина перехватил его, нанеся точный удар в солнечное сплетение. Грант согнулся, потеряв дыхание.
Мужчина, державший Кристиана, швырнул его в стену. Воздух с силой вырвался из легких мальчика.
Он ударился спиной и головой, в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он скользил по стене на пол, не в силах вдохнуть.
Через туман в сознании он видел, как Адама, уже связанного, грубо волокут к выходу.
Видел, как его отец, все еще хромая, подходит к нему и смотрит сверху вниз.
В его глазах не было ни отцовской нежности, ни даже злости. Было лишь холодное, безразличное презрение.
— Никогда не вставай на моем пути, — тихо произнес Тревор. — Даже если ты моя кровь. Ты — ее ошибка. И я исправляю ошибки.
Он развернулся и вышел вслед за своими людьми. Дверь захлопнулась.
Кристиан лежал, давясь, пытаясь вдохнуть.
Боль в спине и в животе была огненной, но боль от слов отца — была ледяной и глубже.
«Ошибка».
«Исправляю ошибки».
Он не знал, сколько пролежал. Может, минуту, может, пять.
Когда дыхание наконец вернулось, он, рыдая от боли и унижения, поднялся на четвереньки, потом встал, держась за стену.
В кабинете было пусто и тихо.
Только беспорядок свидетельствовал о борьбе.
Он должен был позвать на помощь.
Рассказать матери, охране, но его детский ум, отравленный страхом и стыдом, работал иначе, он видел, как увозили Адама.
Адам был другом его семьи.
Адам был отцом Аланы.
И Тревор говорил что-то про Айлу и Алану.
Не думая, движимый только порывом что-то исправить, он выбежал из кабинета.
Внизу, на парковке у служебного входа, он увидел, как Адама грузят в черный фургон без опознавательных знаков.
Фургон тронулся.
Кристиан побежал.
Он не знал, что будет делать, если догонит.
Он просто бежал, спотыкаясь, с болью в боку и горле, полный невероятной для семилетнего ребенка решимости.
Ему повезло — на улице был час пик, фургон двигался медленно.
Мальчик, маленький и незаметный, петлял между машинами, не выпуская его из виду.
Они ехали все дальше от центра, в промзону, к старым заброшенным гаражам.
Фургон свернул за ржавые ворота одного из них.
Кристиан, запыхавшийся, прижался к холодной кирпичной стене соседнего здания, потом осторожно подкрался и заглянул в проем полуразрушенных ворот.
Внутри было просторно и грязно.
Адама вытащили из фургона и поставили на колени.
Он уже пришел в себя, но выглядел избитым, а Тревор стоял перед ним, зажигая сигарету.
— Ну что, Адам? Передумал? — спросил он, выпуская струйку дыма.
— Иди к черту, Тревор, — хрипло ответил Адам. — У меня нет того, что тебе нужно. Мелисса и Адриан не ведут двойных книг. Их бизнес с «Ариас Групп» прозрачен, как слеза. Никаких темных схем, никаких откатов. Ты проиграл.
— Я? Проиграл? — Тревор рассмеялся, и этот смех заставил Кристиана содрогнуться. — Ты еще не понял, с кем имеешь дело. Я не проигрываю. Я либо выигрываю, либо уничтожаю игру вместе с игроками. Твоя компания сотрудничает с их компанией. Значит, ты — часть их системы. И если я не могу сломать систему изнутри через документы, я сломаю ее через тебя. Через боль.
— Моя жена... — начал Адам, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Она в больнице. Она... она беременна. У нас будет мальчик. Ради всего святого...
— О, беременна? — Тревор присел на корточки перед Адамом, и его лицо осветилось садистской радостью. — Как трогательно. Значит, я уберу не только тебя и твою дочь, но и твоего нерожденного сына. И твою милую Айлу, конечно. Чистота — это так важно. Чтобы не осталось ни одного Гранта, который мог бы когда-нибудь встать на моем пути. Или просто... вспомнить.
Адам попытался рвануться, но его грубо прижали к земле.
— Я сделаю все! — закричал он отчаянно. — Что угодно! Скажи, что ты хочешь! Я дам тебе деньги! Все свои деньги! Только не трогай их, черт тебя возьми!
— Видишь, как все просто? — вставая, сказал Тревор. — Но, к сожалению, сейчас мне нужна не твоя покорность. Мне нужен пример. Пример того, что случается с теми, кто встает между мной и моими целями. Ты был тем, кто застукал меня в кабинете Мелиссы. Ты мог бы стать свидетелем. А свидетелей, Адам, устраняют.
Он махнул рукой своим людям.
— Развяжите его.
Адаму ослабили веревки на руках.
Он встал, пошатываясь, глядя на Тревора с ненавистью и безнадеежностью.
— Ты сдохнешь в канаве, как собака, Рид,— прошипел он.
— Возможно. Но не сегодня, — спокойно ответил Тревор, поворачивая к выходу. — Кончайте с ним. Быстро и чисто. Потом займетесь женой и ребенком. Девочку, кстати, взять живой. Она может пригодиться как рычаг на будущее.
Он вышел из гаража, не оглянувшись.
Кристиан, затаив дыхание, прижался к стене, боясь пошевелиться.
Он слышал, как завелся двигатель машины Тревора, и она уехала.
В гараже наступила тишина.
Потом он услышал тихий, напряженный шепот. Неразборчивый. Шептались те двое мужчин.
Потом — один резкий, сухой звук.
Выстрел? Но не громкий, приглушенный.
Кристиан зажмурился.
Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат.
Прошло несколько минут.
Он услышал шаги. Мужчины вышли из гаража, они шли быстро, не разговаривая.
И пока они проходили мимо его укрытия, в свете уличного фонаря Кристиан увидел — на их руках, в каплях, темных и липких, была кровь.
Они сели в фургон и уехали.
Наступила абсолютная тишина.
Кристиан стоял, не двигаясь, еще минут двадцать, боясь, что они вернутся.
Потом, превозмогая ужас, который сковал все его тело, он сделал шаг из-за стены, потом еще один.
Он подошел к воротам гаража и заглянул внутрь.
В полумраке он разглядел большое, темное, растекающееся пятно на бетонном полу. Кровь. Много крови. Но тела Адама Гранта не было. Нигде.
Его не было.
Кристиан обхватил голову руками. Он не понимал. Выстрел был. Кровь была. Но тела не было. Может, они его вывезли? Но фургон уехал пустым, он это видел. Может... может, он еще жив? Может, они его куда-то увели?
Безумная, слабая надежда затеплилась в его груди, тут же подавленная леденящим ужасом происходящего.
Он побежал.
Бежал без оглядки, пока не оказался на освещенной улице, где смог поймать такси.
Он сказал адрес дома Грантов. Он должен был предупредить.
Он должен был спасти Айлу и Алану.
Но он опоздал.
Когда такси подъехало к особняку Грантов, там уже были полицейские машины с мигалками. Соседи стояли кучками, перешептываясь.
Кристиан выскочил из машины и бросился к дому, но полицейский остановил его.
— Отойди, парень, здесь происшествие.
— А где тетя Айла? Алана? — задыхаясь, спросил он.
Полицейский посмотрел на него с жалостью.
— Тебя как звать? Ты родственник?
— Нет... я друг... Аланы.
Полицейский вздохнул.
— Семья Грант... Похоже, их похитили. Из больницы забрали миссис Грант. А девочку с ее подругой по дороге из парка. Мы ищем. Иди домой, мальчик. Иди к родителям.
Кристиан отступил, как будто его ударили.
Похитили.
Тревор сдержал слово. Он взял их.
***
Вечером того же дня в новостях уже говорили о трагедии. Не просто о похищении.
О жестоком убийстве. Были найдены следы борьбы в машине, в которой везли Айлу, кровь.
Сообщалось, что, по предварительным данным, убита не только чета Грантов и их дочь, но и другие родственники, бывшие в гостях: родители Адама и Айлы, и младшая сестра Айлы с двумя маленькими дочками.
Вся. Вся семья. Стерта с лица земли.
Тела, однако, не нашли, но полиция заявила, что у них есть неопровержимые доказательства их гибели.
Начался громкий процесс, виновным объявили Тревора Рида, но его так и не нашли.
Дело постепенно сошло на нет, став одной из мрачных страниц в истории города.
Для семилетнего Кристиана мир умер в тот день.
Он видел кровь. Слышал приказ отца. Он знал, кто виноват. И он молчал.
Потому что его охватил всепоглощающий страх.
Страх, что если он расскажет, что видел и слышал в гараже, отец вернется и исправит еще одну «ошибку» — его, Деймона и Селину. И мать.
Он молчал, запер свой ужас глубоко внутри.
И с того дня его отношения с матерью, с дедом, со всеми взрослыми, которые, как он чувствовал, что-то знали, но тоже молчали, стали холодными, натянутыми, пронизанными взаимными упреками и невысказанной виной.
А клятва, данная Алане на качелях, стала его личным проклятием.
Он поклялся защищать ее. И не смог.
Он был сыном монстра.
И кровь этого монстра текла в его жилах.
Как он мог после этого смотреть в зеркало? Как мог мечтать о будущем?
Он построил вокруг себя крепость из дисциплины, достижений, холодной вежливости.
Чтобы никто не увидел трещину.
Чтобы никто не догадался, что внутри — все тот же испуганный мальчик, который стоял в грязном гараже и смотрел на лужу крови.
Наше время
Он сидел напротив безликого жилого комплекса, и прошлое сжимало ему горло, что он едва дышал.
Память — предательский инструмент.
Она не просто показывала картинки, а возвращала запахи: пыли, крови, бензина.
Возвращала тактильные ощущения: холод кирпича за спиной, липкую влагу слез на щеках, ледяной ужас, сковавший все тело.
Она возвращала звук — тот приглушенный хлопок, который, возможно, и не был выстрелом, но навсегда стал им в его кошмарах.
Он закрыл глаза, уперся лбом в прохладное стекло бокового окна.
«Ты ошибка».
Слова отца, сказанные с холодным презрением, жгли сильнее, чем когда-либо.
И теперь, когда он знал, что Алана жива, эта «ошибка» не просто существовала — она стала угрозой всему, что он знал. Или возможностью искупления.
Он больше не понимал разницы.
***
Музыка заполняла помещение тяжелым, однообразным басом, стробоскопы резали глаза, выхватывая из темноты мелькающие лица, блеск страз, вспышки безумия в глазах.
Воздух был густым от смеси духов, пота и алкоголя.
Лана, опьяненная не столько коктейлями, сколько желанием забыться, отчаянно пыталась раствориться в этом хаосе.
После ультиматума Мелиссы, после ледяного ужаса разоблачения, после своей собственной отчаянной попытки спровоцировать Кристиана — ей был нужен шум, громкость, физическое ощущение жизни, чтобы заглушить внутренний вой.
Они пришли с Лейлой на день рождения их общей подруги Сандры.
Лана надела короткое черное платье, которое обычно никогда бы не надела, и позволяла незнакомцам покупать ей напитки.
Одним из них был Элиот — высокий, гибкий брюнет с хищной улыбкой и быстрыми руками. Он неплохо танцевал, и его внимание льстило, отвлекало.
— Ты загадочная, — кричал он ей на ухо, пытаясь перекричать музыку, а руки скользили по ее бокам. — Молчаливая. Это сексуально.
— Я не молчу, просто тебя не слышно! — крикнула в ответ Лана, закидывая голову и смеясь, но ее смех был пустым, как раковина.
Ее глаза бегали по залу, ища Лейлу, но подруга куда-то исчезла в толпе.
Элиот наклонился ближе.
— Может, сменим обстановку? Я знаю тихий уголок на втором этаже.
Лана отстранилась.
— Нет, спасибо. Мне нужно... найти подругу. Извини.
Она вильнула между танцующими телами, чувствуя, как пол слегка плывет у нее под ногами.
Где Лейла?
Она потянулась за телефоном в крошечную сумочку-клатч.
Надо написать.
Ее пальцы не слушались, а буквы прыгали на экране.
Она открыла чат с Лейлой, но в голове была каша, увидев сверху последний диалог — тот, что был с Кристианом, его имя горело на экране.
И в пьяном, смутном состоянии она ткнула именно туда.
Ее сообщение, набранное криво, с ошибками, ушло Кристиану.
Лана: «Лель, ти гдэ? Не прыкидывайся ниведимкой. Я тут с каким-то элиотом, но он скучный. А ты знаешь, тот... кристиан. Он почти не улыбается. А губи у него красивые. Пухлие. Я б их пацеловала. Навэрное. Если б не бил он токим букой. И не сматрил бы как на насикомое. Гдэ ти?»
Она отправила и, сунув телефон обратно, снова пустилась на поиски, забыв о сообщении и абсолютно не осознавая, кому оно ушло.
***
Кристиан, мчавшийся по ночным улицам, услышал звук входящего сообщения.
Он взглянул на светофор, остановившись на красный свет, и взял телефон в руки.
Имя отправителя заставило его сердце пропустить удар.
Он открыл.
Прочитав бессвязный текст, он сначала не поверил.
Потом прочитал еще раз.
«Красивые... пухлые... поцеловала...»
И упоминание какого-то Элиота. Мгновенная ярость ударила ему в висок.
Но под яростью клокотало нечто другое — ревность и одновременно облегчение.
Она думает о его губах.
Она пьяна и уязвима, но она думает о нем, а не о том «скучном» Элиоте.
Его пальцы быстро пробежали по экрану.
Кристиан: «Где ты сейчас? Конкретно. И что значит «скучный Элиот»?»
Ответ пришел почти сразу.
Лана: «А, Леля, ты гдэ прапала? Я в бар. В стойки. Тот тып еще падходит. Гаворить про тыхий угалок. Ха. Угалок. Я ему не дэвчонка с пони».
Кристиан: «Это не Лейла. Это Кристиан. Останься у стойки. Не двигайся. Не общайся с ним. Я уже почти там».
На светофоре он видел, что красный сменился на желтый, и, как в чате несколько раз появлялось «печатает...», потом исчезало
Наконец пришел ответ. Разборчивый.
Лана: «Кристиан? Правда? Ой... А я думала, Лейла. Я же написала про твои губы. Это неловко».
Кристиан: «Это крайне неловко. Сиди на месте».
Лана: «Ты злишься? Ты красиво злишься. Приезжай. Может, и правда поцелуешь.Чтобы я заткнулась».
Он застонал, чувствуя, как эта переписка сводит его с ума.
«Черт возьми, у меня встал».
Она абсолютно невозможна.
И откровенна так, как никогда не была бы трезвой.
Кристиан: «Молчи и жди».
На светофоре загорелся зеленый, и он поехал.
Когда он, наконец, втиснул машину в узкое парковочное место у «Вердикта» и пробился через очередь на вход, его взгляд сразу заметил ее.
Она сидела на высоком табурете у барной стойки, подпирая голову рукой, с полупустым бокалом какого-то ярко-синего коктейля перед собой.
Рядом, прислонившись к стойке, стоял тот самый Элиот, что-то настойчиво говоривший ей на ухо.
Кристиан подошел сзади, его присутствие ощущалось как внезапное падение давления перед бурей.
— Лана, — его голос прозвучал четко, перекрывая грохот басов.
Она обернулась, и ее глаза, мутные от алкоголя, сфокусировались на нем с трудом, а после широко распахнулись.
На ее лице расплылась медленная, довольная улыбка.
— Ой, а вот и бука, — сказала она, словно констатировала погоду. — Приехал. Быстро. Хочешь выпить? Элиот, познакомься, это Кристиан. Тот самый, с губами.
Элиот, оценивающе оглядев Кристиана с ног до головы, попытался сохранить развязность.
— Привет, братан. Мы тут с девочкой общаемся. Ты к нам?
— Нет, — холодно отрезал Кристиан, даже не глядя на него. — Ты со мной. Идем.
— А я еще не закончила коктейль, — надула она губы.
— Закончила, — он взял ее за локоть, мягко, но неоспоримо стаскивая с табурета.
— Эй, полегче, — вмешался Элиот, положив руку на плечо Кристиана.
Кристиан медленно повернул голову.
Его взгляд, ледяной и абсолютно пустой, встретился с взглядом парня.
Тот отдернул руку, как от огня.
— У тебя есть три секунды, чтобы исчезнуть, — тихо произнес Кристиан.
Элиот, бормоча что-то невнятное, отступил и растворился в толпе.
— Уф, какой грозный, — прошептала Лана, но позволила ему вести себя к выходу, немного пошатываясь. — Ты его напугал. Он думал, я свободная.
— Ты и есть свободная, — сквозь зубы проворчал Кристиан, прокладывая путь через танцпол.
— Ага. Свободная и пьяная. Отличная комбинация. Ты ведь не позволишь тому типу меня увести, да? — она смотрела на него снизу вверх.
— Нет, — коротко ответил он, и его рука на ее локте сжалась чуть сильнее. — Не позволю.
На свежем воздухе ее немного качнуло. Она глубоко вдохнула, пытаясь протрезветь.
— Спасибо, что приехал. Хотя я, наверное, Лейле писала... — она вдруг засмеялась. — Ой, правда, это же ты. И ты прочитал про губы. Как неловко-то!
— Чудовищно неловко, — согласился он, ведя ее к машине, открывая пассажирскую дверь. — Садись.
— Ты такой галантный, — сказала она, пытаясь изящно упасть в кресло, но чуть не промахнувшись. Кристиан ловко подхватил ее под руку и усадил. — Спасибо, мой рыцарь. Прямо как в детстве. Только ты тогда на колени не сажал.
Он хмыкнул, не в силах сдержать улыбку.
Пьяная Лана хоть и была невыносима, но и чертовски обаятельна в своей беззащитной откровенности.
Он обошел машину и сел за руль, еще не успев закрыть дверь и пристегнуться, как почувствовал движение рядом.
Лана развернулась на сиденье и в следующее мгновение уже перебралась к нему, усевшись верхом на его бедрах, лицом к лицу.
Его кресло было отодвинуто для комфорта, так что места для такого маневра хватило.
— Что ты... — начал он, но ее пальцы легли ему на губы.
— Тсс. Я же говорила. Про губы. Хочу проверить, так ли они хороши, как кажется.
От нее пахло клубным дымом, сладким коктейлем.
Ее зеленые глаза, все еще затуманенные, смотрели на него с любопытством и наглостью.
Ее бедра мягко давили на него, а короткое платье задралось так, что он чувствовал кожу ее ног через тонкую ткань своих джинсов.
— Лана, ты пьяна, — сказал он хрипло, положив руки ей на талию, удерживая ее.
— Очень, — согласилась она. — И очень хочу. А ты не хочешь? — она наклонилась, и ее губы почти коснулись его уха. — Ты такой красивый, когда злишься. Или спокойный. В общем, всегда.
Ее руки скользнули под его простую черную футболку, ладони прижались к горячей коже его живота.
Он вздрогнул, как от удара током, а его мышцы напряглись до предела.
— Лана, остановись, — его голос звучал сдавленно.
Он пытался вспомнить все причины, почему это ужасная идея: она пьяна, она уязвима, она, возможно, его враг, он обещал матери... Но ее прикосновения сжигали все доводы в пепел.
— Почему? — она откинулась назад, изучая его лицо, а пальцы скользили вверх по его торсу, исследуя каждый рельеф мышц. — Ох... А ты в хорошей форме, Аллард. Очень. Прямо... идеально. — Она прикусила свою нижнюю губу, рассматривая его, и этот жест был невероятно соблазнительным. — Можно я посмотрю еще?
Прежде чем он успел ответить, она подняла ему футболку выше, обнажив грудь и пресс.
Ее взгляд стал горячим и оценивающим.
— Да... Девчонкам такое обычно не достается. Жаль.
Ее рука снова двинулась, на этот раз скользнув по его боку вниз, к бедру.
Она поерзала на его коленях, и Кристиан застонал, закинув голову на подголовник, чувствуя, как теряет контроль.
Быстро. Опасно.
— Лана, я не шучу. Сейчас же слезь, — он попытался говорить твердо, но в голосе прозвучала хрипота.
— Ага, конечно, — она проигнорировала его, ее пальцы теперь рисовали круги на его груди. — Знаешь, у тебя идеальная линия бровей. И ресницы... Густые и длинные. Девчонки бы тебя возненавидели. Мне кажется, эти губы должны быть моими. — Она склонилась и вдруг коснулась губами его шеи, чуть ниже уха. Поцелуй был легким, влажным, пьяным и сводящим с ума. — Моими, Крис.
Она назвала его так, как в детстве.
— Я тебя сейчас вышвырну из машины и повезу в багажнике, — прошипел он, его руки сжали ее бедра.
Она лишь рассмеялась, ее дыхание обжигало кожу на его шее.
— Не делай вид, что тебе это не нравится. Я чувствую. Ты весь напрягся. Но не от злости.
Она была права.
Он был тверд, как камень, и его тело кричало о том, что оно хочет, вопреки всем доводам рассудка.
— И знаешь что? — она продолжила. — Я ревную.
— К кому? К Элиоту? — не понял он.
— Нет. К Эве. Той самой, твоей первой. Ты же ей отдал свой первый поцелуй. Она его не заслужила. Она тебя предала. А я бы не предала.
Он замер.
Откуда она знала про Эву? Подробности? Значит, она действительно копала. Или... вспоминала? Путаница в голове только росла.
— Лана...
— И еще, — она прервала его, ее пальцы теперь блуждали по поясу его джинсов. — Можно посмотреть?
— Что? — он не поверил своим ушам.
— Твой член. Интересно же. Ты же все-е-е скрываешь. Девственник. Жадный.
Он фыркнул, смесь ярости и невероятного возбуждения лишала его дара речи.
Она называла его девственником, и она была права. И она говорила об этом так, будто обсуждала погоду.
— Нет, нельзя, — наконец выдавил он.
Она надула губы, ее лицо стало детски обиженным.
— Жадный. Девственник жадный. Все прячешь. Нечестно. Я тебе показывала... ну, почти.
— Ты ничего мне не показывала, — он попытался снова взять ситуацию в руки, обхватывая ее за талию и пытаясь аккуратно снять с себя. — И хватит. Завтра ты будешь жалеть. А я не хочу, чтобы ты жалела.
— Я не буду, - уверенно заявила она, но позволила ему пересадить себя на пассажирское сиденье. — Куда мы едем?
— К тебе, — сказал он, наконец завкл машину и выехал на улицу. — Ты проспишься.
— С тобой? — уточнила она.
— Нет, не со мной.
— Скучно, — пробормотала она, откинувшись на спинку кресла.
Ее рука потянулась к нему.
Пальцы коснулись его предплечья, скользя по напряженным мышцам, нащупывая каждый рельеф.
— Такой твердый. Ты всегда такой твердый? Или только когда злишься?
— Я не злюсь, — возразил он, глядя на дорогу, его челюсть была сжата. — Я... пытаюсь сохранить остатки здравомыслия.
— Здравомыслие — это скучно, — заявила Лана, перебирая пальцами по его бицепсу. — Ой, а тут еще круче. Как будто из камня. Ты что, из гранита сделан? Или из мрамора? Холодный и гладкий.
— Из плоти и крови, — сухо ответил Кристиан. — Как и все.
— Не верю, — она фыркнула, а ее рука поползла выше, к плечу, затем к ключице, намеренно медленно, будто исследуя новую территорию. — У обычных людей мышцы мягче. А у тебя — будто стальные тросы под кожей. Это из-за спорта? Ты же всем этим занимался... футбол, карате, бокс... Жираф двухметровый, а сил сколько.
Он невольно усмехнулся, несмотря на все напряжение.
— Мой рост сто девяносто шесть, если что. Не два метра.
— Ебать ты шкаф, — без обиняков заявила Лана, ее глаза блеснули в полумраке салона. — И разница у нас... эээ... двадцать семь сантиметров. Почти как перевернутые цифры. Сто девяносто шесть и сто шестьдесят девять. Мило, да? Ты мог бы меня, как куклу, в карман положить.
— В карман — вряд ли, — парировал он, сворачивая на ее улицу. — А вот на руки — запросто.
— Ого, а ты еще и шутить умеешь, — она приподняла бровь. — Я думала, у тебя только две функции: командовать и хмурить брови. А тут еще и юмор обнаружился. Прямо сюрприз на ножках. Вернее, на длинных-длинных ногах. Жираф.
— Если я жираф, то ты... обезьянка, — неожиданно для себя парировал он, ловя ее взгляд. — Неугомонная, любопытная и вечно куда-то лезешь.
Лана залилась смехом, искренним, немного хриплым от выпитого.
— Обезьянка! Мне нравится! Лучше, чем «тень» или «призрак». Так, Аллард, продолжаем экскурсию. — Ее пальцы снова отправились в путь, на этот раз через грудь, нащупывая контуры пекторальных мышц под тонкой тканью футболки. — А тут... мм... тоже ничего. Широко. Удобно голову положить.
— Лана, — предупредил он.
— Что «Лана»? — она подняла на него глаза. — Я же просто изучаю. Ты — мой начальник. Я должна понимать, с кем имею дело. Всякие... структурные особенности.
— Структурные особенности, — он повторил, качая головой. — Боже, какая же ты пьяная. И болтливая.
— Зато честная! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Пьяная и честная. А ты трезвый и... какой? Загадочный? Запутанный? Заблудившийся в своих принципах и чувстве вины?
Ее слова, как игла, кольнули в самое сердце.
Он замолчал, сжав руль.
Машина остановилась у ее дома.
Он заглушил двигатель и повернулся к ней. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ее неровным дыханием.
— Мы приехали, — тихо сказал он.
— Угу, — она кивнула, попыталась открыть дверь, но замотала головой. — Не могу. Пальцы не слушаются.
Кристиан вздохнул, вышел, обошел машину и открыл ей дверь.
— Давай, вылезай.
Лана неуклюже повернулась, спустила ноги на асфальт, но, попытавшись встать, тут же схватилась за косяк.
— Ой, все плывет. И ноги... ноги болят. Я ненавижу эти чертовы каблуки. Никогда больше. Клянусь.
Она стояла, согнувшись, потирая щиколотку, и выглядела такой жалкой и беспомощной, что у Кристиана сердце сжалось.
Вся ее наглая, пьяная бравара куда-то испарилась, оставив усталую, разбитую девушку.
— Сколько до твоего этажа? — спросил он.
— Третий. Без лифта, — простонала она, делая шаг и взвизгнув от боли. — Все, я не дойду. Умру тут на лестнице. Пусть потом соседи жалуются.
Кристиан смотрел на нее несколько секунд, взвешивая варианты.
Потом решительно шагнул вперед.
— Дай сюда свою сумку.
Она молча протянула ему крошечный клатч.
Он закинул его в карман своих джинс.
Потом, не говоря ни слова, наклонился, одной рукой подхватил ее под колени, другой — под спину, и поднял на руки.
Лана взвизгнула от неожиданности и обвила его шею.
— Эй! Что ты делаешь? Я сама дойду!
— Не дойдешь, — спокойно констатировал он, уже направляясь к подъезду. — И слушать твои стоны на всех трех этажах у меня нет никакого желания. Так что замолчи и не дергайся.
— Я тяжелая! — заявила она, хотя на его руках она казалась невесомой, как перышко.
— Да, тонна железа, — он фыркнул, пиная дверь подъезда. — Молчи, а то уроню.
Она замолчала, прижавшись лицом к его груди.
От него пахло свежестью ночного воздуха, его парфюмом.
Ее голова кружилась, но теперь не только от алкоголя, а от его близости, от силы, с которой он нес ее, от тепла, исходящего от его тела.
Он поднялся по лестнице, не запыхавшись, будто нес не взрослую девушку, а портфель.
Лана украдкой наблюдала за его профилем в слабом свете лампочки на площадке.
Его лицо было сосредоточенным, брови слегка нахмурены, но губы... губы были расслаблены.
Она вспомнила, как написала о них. И ей стало дико стыдно и одновременно смешно.
— Ключ, — сказал он, остановившись у ее двери.
Лана порылась в его кармане, достала клатч, с трудом извлекла ключ и протянула ему.
Он ловко открыл дверь, занес ее через порог и опустил на старенький диван в крошечной гостиной.
— Сиди, — приказал он, оглядывая комнату.
Квартирка была маленькой, но уютной.
Книги на полках, пара постеров на стенах, несколько комнатных растений.
Чисто, но чувствовалась временность, будто здесь не живут, а только ночуют.
Кристиан прошел на кухню, открыл холодильник.
Пусто.
Только вода, йогурт и что-то зеленое в контейнере.
Он налил в стакан воды и принес ей.
— Пей. Медленно.
Лана послушно сделала несколько глотков.
Холодная вода немного прояснила сознание.
Стыд накатывал новой, более трезвой волной.
— Спасибо, — пробормотала она, не глядя на него.
— Тебе нужно переодеться и лечь спать, — сказал он деловым тоном. — Где твоя спальня?
— Там, — она махнула рукой в сторону открытой двери.
Кристиан кивнул, зашел в комнату, включил свет.
Пространство было еще меньше: односпальная кровать, прикроватная тумбочка, комод.
Он открыл верхний ящик комода, нашеел какую-то большую футболку и мягкие спортивные штаны.
— Вот, — протянул он ей одежду. — Иди, переодевайся. Я подожду тут.
Лана, ковыляя, побрела в ванную.
Ей потребовалось вечность, чтобы справиться с молнией на платье, снять его, натянуть футболку и штаны.
Когда она вышла, Кристиан стоял у окна, глядя на темную улицу.
— Ложись, — сказал он, не оборачиваясь.
— А ты? — спросила она, опускаясь на край кровати.
— Я посижу тут. Удостоверюсь, что с тобой все в порядке, и уйду.
— Останься, — произнесла она тихо, и ее голос прозвучал на удивление трезво. — Пожалуйста. Мне... не хочется быть одной. Сегодня.
Он обернулся, изучая ее лицо.
Алкогольная дымка еще была в ее глазах, но теперь там читалась просьба, почти мольба, а не пьяная прихоть, а искренняя, детская боязнь одиночества.
— Ладно, — наконец сказал он. — Но только до утра.
Он подошел, сел на край кровати, снял кроссовки.
— Ложись, — повторил он.
Лана залезла под одеяло, повернулась к нему боком.
Он потянулся к выключателю на стене, погасил свет, оставив гореть только маленький ночник в розетке.
Потом лег рядом, поверх одеяла, оставшись в футболке и джинсах.
Они лежали в темноте, слушая тишину и редкие звуки с улицы.
Лана чувствовала тепло его тела рядом, оно было успокаивающим, защищающим.
— Ты что, смущаешься? — вдруг спросила она. — Раздеваться не стал. А я же твой пресс и грудь видела.
— Я не смущаюсь, — ответил он ровно. — Просто не хочу создавать лишних... сложностей. Ты пьяна. Я отвечаю за тебя.
— Я не настолько пьяна, — возразила она. — И знаешь... с Итаном у меня не было ничего. Ни поцелуев, ни близости. Вообще ничего. Я даже не представляю, каково это — целоваться.
Он замер в темноте.
Ее признание, сделанное таким простым, почти бесстрастным тоном, ударило его сильнее, чем любая пьяная откровенность.
— Почему? — тихо спросил он.
— Не знаю. Не хотелось. С ним. Да и... наверное, я ждала. Глупо, да? — она тихо рассмеялась, но в смехе слышалась горечь. — Ждала того самого принца с детства. Смешно. Ему, наверное, уже давно все равно.
Кристиан не ответил.
Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как ее слова расковывают что-то глубоко внутри, что-то замкнутое и спрятанное под толстым слоем льда.
— Спи, Лана, — наконец сказал он. — Завтра будет новый день.
Она что-то пробормотала в ответ, повернулась на другой бок, и вскоре ее дыхание стало ровным и глубоким.
Кристиан лежал без сна, слушая ее дыхание, чувствуя легкое движение воздуха от ее тела.
***
Утро пришло медленно, окрашивая комнату в серо-голубые тона.
Лана проснулась от странного, тянущего ощущения внизу живота.
Голова гудела, но не так сильно, как можно было ожидать.
Она почувствовала тепло.
Много тепла.
И чью-то твердую, мышечную спину под своей щекой.
Она медленно открыла глаза.
Первое, что она увидела, — это белую ткань футболки, растянутую на широкой спине.
Ее собственная рука лежала на его плече, пальцы слегка вцепились в ткань.
А ее колено... ее согнутое колено было заброшено поверх его бедер, упираясь в живот.
В течение ночи они переместились, и теперь она лежала, прижавшись к нему всей передней частью тела, как будто искала защиты и тепла.
Она замерла, не двигаясь, осознавая близость.
Он спал.
Его дыхание было глубоким и ровным.
В полумраке она разглядела линию его плеча, сильную шею, затылок с черными волосами.
Он казался таким... мирным.
Таким непохожим на того холодного, властного Кристиана Алларда.
И тут спазмы внизу живота повторились, сильнее.
Знакомое, неприятное чувство.
«О, нет. Только не сегодня».
Осторожно, стараясь не разбудить его, она отодвинулась, сняла свое колено с него, убрала руку.
Он что-то пробормотал во сне, повернулся на спину, но не проснулся.
Лана скользнула с кровати и поспешила в ванную.
«Да, так и есть. Чертовы месячные».
Ровно по расписанию, несмотря на весь вчерашний стресс и алкоголь.
«Замечательно, — подумала она с раздражением. — Просто идеальное завершение этой весеелой ночи».
Она умылась, привела себя в порядок, нашла необходимые средства гигиены.
Голова немного болела, но терпимо.
Хуже было другое — характерное для этих дней раздражение, капризность, общая неудовлетворенность жизнью накрывали ее с головой.
Она ненавидела это состояние.
Когда она вышла из ванной, Кристиан уже сидел на краю кровати, потягиваясь.
Его волосы были растрепаны, а на лице застыло выражение легкой отрешенности, которое бывает только сразу после пробуждения.
— Доброе утро, — хрипло произнес он. — Как ты?
— Ужасно, — буркнула она, плюхнувшись на стул у маленького столика. — Голова болит, все болит. И... — она замялась, но потом махнула рукой. — Да все плохо.
Он внимательно посмотрел на нее, его взгляд стал более сосредоточенным, аналитическим.
— Месячные? — спросил он прямо, без тени смущения.
Лана вспыхнула, но кивнула.
— Да. И я в такие дни... не сахар.
— Понимаю, — он встал. — У Селины тоже адские первые дни. Боли, перепады настроения. Где у тебя аптечка?
— В шкафчике на кухне, — машинально ответила она, удивленная его реакцией.
Кристиан вышел на кухню, через минуту вернулся с таблеткой ибупрофена и стаканом воды.
— Прими. Должно помочь с болью.
Она послушно проглотила таблетку.
Потом он снова исчез на кухне, и вскоре оттуда послышался стук ножа, запах свежих овощей и яиц.
— Что ты делаешь? — крикнула она.
— Готовлю завтрак, — раздался его голос. — Тебе нужна еда. И что-то теплое.
Через двадцать минут он поставил перед ней тарелку с аккуратно приготовленным омлетом с овощами и зеленью, а также большую кружку имбирного чая с медом.
— Ешь, — сказал он, садясь напротив с таким же омлетом для себя и стаканом свежевыжатого апельсинового сока.
Лана смотрела на еду, чувствуя, как в груди поднимается комок непонятной, щемящей благодарности.
— Ты умеешь готовить, — констатировала она.
— Умею, — кивнул он, принявшись за еду. — Когда мы с Деймоном и Селиной были младше, а мать задерживалась на работе, я часто готовил. Потом, в Европе, тоже сам. Не люблю полуфабрикаты.
— А кофе? — спросила она, глядя на его сок. — Не пьешь?
— Не пью. Только сок, чай, воду. Кофе разрушает нервную систему и вызывает привыкание. Мне это не нужно.
Она медленно принялась за омлет.
Он был идеальным - пушистым, нежным, с правильно приготовленными овощами.
— Ты... не стесняешься, да? — спросила она, глядя на него поверх кружки. — Про... месячные.
Кристиан поднял на нее взгляд, слегка улыбнувшись.
— Стесняться естественных процессов организма? Нет. Это часть жизни. У Селины бывают такие боли, что она не может встать. Я научился делать массаж спины, греть грелки, заваривать специальные травы. И да, покупать прокладки и тампоны в магазине тоже. В этом нет ничего постыдного.
Лана слушала, и ее раздражение понемногу отступало, сменяясь удивлением и теплом.
Он был таким разным.
Не только железным капитаном, наследником империи, но и... заботливым. Внимательным. Способным на такую простую, бытовую доброту.
— Спасибо, — тихо сказала она, опуская глаза в тарелку. — За все. За то, что приехал вчера. За то, что принес. За завтрак.
— Не за что, — ответил он просто.
Они доели в тишине.
Потом Кристиан собрал посуду и принялся мыть ее на маленькой кухне.
Лана сидела и смотрела, как его широкая спина склоняется над раковиной, как ловко и эффективно он движется в ограниченном пространстве.
— Ты еще и посуду моешь, — заметила она.
— А ты думала, я персонал с собой возить буду? — он бросил на нее насмешливый взгляд через плечо. — Я сам все умею. И стирать, и убирать, и даже дрова колоть, если нужно. И пользоваться оружием. Всему научили.
— Зачем дрова колоть? — не поняла она.
— У нас есть загородный дом в горах. Иногда зимой отопление падает. Надо уметь, — он вытер руки и вернулся в комнату. — Ну что, как самочувствие?
— Лучше, — призналась она. — Голова почти не болит. Спасибо.
Он кивнул, сел напротив, и между ними повисло неловкое молчание.
— Кристиан... — начала она, но он ее перебил.
— Сначала я, - сказал он серьезно. — Ты помнишь что-нибудь из вчерашнего? Особенно... из того, что говорила в машине?
Лана покраснела, глядя в стол.
— Помню. Кое-что. Про... твои губы. И про то, что хотела их поцеловать. И еще я просила тебя показать член.
Лана ощущала, как стыд охватывает ее, поднимаясь от шеи к щекам.
Не опуская глаз, она смело встретила его взгляд, словно бросая ему вызов.
Кристиан не засмеялся, не нахмурился.
Он лишь откинул голову.
— «Красивые. Пухлые. Я б их поцеловала», — процитировал он ее вчерашнее сообщение. — «Губы должны быть моими». Довольно смелые заявления для пьяной обезьянки, которая час назад не могла на ногах стоять.
— Обезьянка? — она подняла бровь. — А ты тогда кто? Жираф с комплексом божества, который таскает на руках пьяных студенток и моет за ними посуду. Очень грозно.
Уголок его рта дрогнул.
— Я помню еще кое-что. «Можно посмотреть?» — он сделал паузу. — «Интересно же. Ты же все скрываешь. Девственник. Жадный».
Лана скрестила руки на груди.
— Ну и что? Пьяная болтовня. Ты же сам сказал — не обращать внимания.
— Я не обращал, — он медленно встал из-за стола. Его движения были плавными. — Но теперь ты трезвая. И мы можем поговорить об этом начистоту.
Он сделал шаг к ней.
Она отступила, пока ее спина не уперлась в холодную столешницу кухонного острова.
Он продолжил движение, неспешно, и поставил ладони по обе стороны от нее, зажав в ловушку из своих рук и дерева, а близость была ошеломляющей.
От него исходил аромат свежести и дорогого парфюма с легкими нотками сандала.
Мускулистое тепло исходило от его тела, и она снова почувствовала ту странную, тягучую слабость внизу живота, которая уже не имела отношения к месячным.
— Так что же тебе так интересно, Лана? — он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось ее лба. — Мои губы? Или то, что я, по твоим словам, так тщательно «скрываю»?
Она заставила себя поднять подбородок, встречая его взгляд.
— Может, и то, и другое. Ты сам виноват — строишь из себя неприступную крепость. Естественно, возникает любопытство: а что там, за стенами? Может, там вообще пусто? Может, ты просто красивая обертка без конфеты внутри? — она позволила взгляду скользнуть вниз, к его ширинке, и затем снова подняла глаза на него с наигранным скепсисом. — Вдруг у жирафа-девственника там ничего и нет? Сплошной обман.
Он рассмеялся.
Улыбка преобразила его лицо, сгладив суровые линии, сделав его еще ослепительным.
— Безжалостная, — произнес он. — Ты сегодня особенно острая. Это из-за «этих дней» или потому, что стыдно за вчерашнее?
— И то, и другое, — парировала она, чувствуя, как сама невольно улыбается в ответ. — Но это не отменяет вопроса. Ты всем своим видом кричишь о контроле и силе. А что, если это компенсация? Что, если под всем этим... ничего нет?
Он наклонился еще ближе, и теперь их губы разделяли какие-то сантиметры.
Она перестала дышать.
— А что, если есть? — прошептал он. — Что, если конфета там есть, и она... очень даже неплоха? Ты готова рискнуть, чтобы это проверить? Или будешь и дальше строить из себя ехидную цинику, прячась за шутки?
Лана почувствовала, как по ее коже побежали мурашки.
Она хотела сказать что-то колкое, но слова застряли в горле.
Она просто смотрела на его губы, на эти «пухлые», «красивые» губы, которые были так близко.
— Я... — начала она, но он прервал ее, отступив на шаг и разом сняв напряжение.
— Не надо, — сказал он, и улыбка медленно сошла с его лица, сменившись привычной серьезностью. — Я не буду пользоваться твоим состоянием. Ни вчерашним, ни сегодняшним. Это было бы нечестно.
Он вернулся к своему стулу и сел, снова создав между ними безопасную дистанцию.
Лана, все еще прислонившись к столешнице, выдохнула, не понимая, испытала она облегчение или разочарование.
— Ты говорила о мести, — напомнил он. — О том, что моя мать что-то знает. Расскажи. Что именно ты хочешь найти? И зачем?
Лана закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями.
— Доказательства, — тихо сказала она, открывая глаза. — Доказательства того, что твой отец, Тревор Рид, намеренно уничтожил мою семью. Не как несчастный случай или результат бизнес-войны. А как холодный, расчетливый акт мести и устранения свидетелей. Я хочу найти связь между ним и... исчезновением Грантов. Конкретные приказы, финансовые потоки, свидетельства. Все, что может возложить на него юридическую ответственность. Или хотя бы вытащить это на свет, чтобы мир увидел, кто он на самом деле.
Кристиан слушал, не двигаясь, его лицо было каменным.
— И если эти доказательства окажутся в нашей компании? В архивах «Аллард Тауэр»? Если они скомпрометируют не только его, но и мою мать, и деда, и весь бизнес?
Лана сжала кулаки на столешнице.
— Да. Даже если это уничтожит компанию. Я не остановлюсь.
Он долго смотрел на нее.
Она готовилась к гневу, к сопротивлению, к тому, что он встанет на защиту своей семьи и империи.
Но он просто кивнул.
— Хорошо.
Она моргнула, не веря своим ушам.
— Что... что «хорошо»?
— Хорошо, что ты ищешь правду, — повторил он. — И я не буду тебе мешать. Более того, я тебе помогу.
— Ты... поможешь мне разрушить то, что построила твоя семья? — прошептала она.
— Моя семья построила многое, — сказал он спокойно. — Но она также позволила монстру жить среди себя. И закрывала глаза на его преступления. Если для того, чтобы вытащить эту гниль на свет, нужно встряхнуть фундамент... пусть будет так. Компанию можно отстроить заново. Человеческие жизни — нет.
Он встал и подошел к окну, глядя на серое утро.
— Моя мать хочет тебя уволить. Отстранить от любой деятельности, связанной с компанией. Она считает тебя угрозой. И она, как генеральный директор, имеет на это право.
Лана почувствовала, как холод пробежал по спине.
— И что же? Ты позволишь?
Он обернулся к ней.
— Нет. Ты под моим началом. Твоя стажировка — мое решение. И я за него отвечаю. Мать может пытаться давить, но формально уволить тебя без моего согласия будет сложно. А я не дам своего согласия. Ты под моей защитой, Лана. Пока ты здесь, в этих стенах или вне их, я не позволю никому тебя тронуть. Ни моей матери, ни ее службе безопасности, ни... никому.
— Почему? - выдохнула она. — Почему ты это делаешь? Ты ведь даже не уверен на сто процентов, кто я.
Он вернулся к столу и снова сел напротив нее, положив руки на столешницу.
— Потому что тринадцать лет назад я дал обещание. И не сдержал его. Потому что я видел, как мой отец отдавал приказ убить твоего. Потому что я стоял в том гараже и смотрел на лужу крови, оставшуюся от Адама Гранта, и ничего не сделал. Молчал. Из страха, — его голос дрогнул, но он не опустил глаз. — Я носил это в себе все эти годы. Каждый день. Если ты — Алана, то это мой шанс что-то исправить. Если нет... то все равно. Ты ищешь правду о том же деле. И я хочу, чтобы правда наконец вышла наружу. А ради этого... — он сделал паузу, — я уничтожу любого, кто встанет на твоем пути. Даже если этот кто-то — моя собственная семья.
Лана смотрела на него, на этого невероятно сложного, противоречивого человека, который был одновременно и наследником империи, и ее личным защитником, и мальчиком с разбитым сердцем, и парнем с железной волей.
— Ты видел? — тихо спросила она. — Ты видел, как... это случилось?
— Не до конца, — он покачал головой. — Я видел, как его увели. Слышал выстрел. Видел кровь. Но тела не было. И это всегда не давало мне покоя. Расскажи мне. Расскажи, что случилось с тобой в тот день. Как ты выжила.
Лана глубоко вздохнула, обхватив себя за плечи.
Возвращаться в тот день было больно.
Но он заслуживал знать.
И, возможно, ей тоже было нужно выговориться.
— Со мной... в тот момент родителей не было, - начала она. — Мама была в больнице на сохранении. Папа должен был забрать ее вечером. Меня оставили с няней, но... я уговорила ее отпустить меня погулять с подругой, Сарой. Мы жили в одном районе. Мы пошли в парк, там было большое озеро, мы кормили уток.
Она замолчала, глядя куда-то в пространство перед собой, словно видя ту солнечную, обманчиво спокойную картину.
— Когда мы возвращались, к нам подъехал черный фургон. Из него вышли два мужчины. Они спросили, как пройти к такому-то адресу. Сара, она была старше меня на год, очень общительная, подошла ближе, чтобы объяснить. А один из них... он выхватил из-за спины шприц и вколол ей в шею. Она даже не успела крикнуть. Просто рухнула. Я замерла, не понимая, что происходит. Ко мне подошел второй. У него тоже был шприц. Я попыталась убежать, закричать, но он поймал меня. Чувство было... холодное, резкое в шее. Потом все поплыло, потемнело.
Она вздрогнула, и Кристиан протянул к ней руку, но остановился, не дотронувшись.
— Они вкололи нам снотворное. Когда я очнулась, я была в какой-то комнате. Темной, сырой, пахло плесенью и... металлом. Дверь была заперта. Окно — маленькое, с решеткой. Сара лежала рядом, на полу. Не двигалась. Я подползла к ней, тронула... она была холодной. И на ее виске... была дырочка. Крошечная. А вокруг... — Лана сглотнула, пытаясь выдавить слова. — Кровь. Ее убили. Просто так. Потому что она была свидетелем.
Слезы выступили на ее глазах, но она смахнула их резким движением, не позволяя себе расплакаться.
— Я не помню, сколько времени прошло. Часы, может, сутки. Я была в шоке. Потом я услышала голоса за дверью. Голос твоего отца. И еще кого-то. Они говорили... говорили, что моих родителей уже «убрали». Что маму забрали из больницы, папу... папу застрелили в каком-то гараже. Что «дело сделано». А потом один из них спросил: «А что с девочкой?» И твой отец ответил... — ее голос сорвался, и она прошептала: — «Лишний свидетель. Убрать. Аккуратно, чтобы и тела не нашли. Как и остальных».
Кристиан побледнел, а его пальцы впились в край стола.
— Я поняла, что меня убьют. Как Сару. Как родителей. Во мне что-то щелкнуло. Не знаю, откуда взялись силы. Я начала шарить по комнате. Искала что угодно. И нашла — кусок ржавой трубы, валявшийся в углу. Окно с решеткой было старым, кирпич вокруг рассыпался. Я начала бить трубой по стене вокруг решетки. Руки содрала в кровь, но я не чувствовала боли. Я просто долбила и долбила, пока кирпичи не посыпались. Решетка отошла. Я была маленькой и худенькой. Мне удалось протиснуться.
Она сделала паузу, переводя дух, вспоминая тот ужас.
— Я вылезла. Это был какой-то заброшенный складской район. Темно, ни души. Я побежала. Куда глаза глядят. Спотыкалась, падала, поднималась и снова бежала. Потом я услышала голоса. Снова его голос. И другого мужчины. Они стояли недалеко, у какого-то подъезда, курили. Я прижалась за горой старых бочек и замерла.
Лана закрыла глаза, и слова полились сами, будто она снова была там, вонючей темноте, дрожа от холода и страха.
— Твой отец говорил о деньгах. О том, что теперь, когда Гранты устранены, никто не сможет доказать его махинации в «Аллард Тауэр». Он говорил о Линде. Что она умерла от рака, так и не дождавшись его. Что сына, Стивена, он отправил в детский дом, потому что не мог о нем заботиться. И он... он винил во всем этом моего отца. Говорил, что если бы не Адам, если бы не его «благородство» и его бдительность, Линда получила бы лечение вовремя, а он, Тревор, не был бы вынужден воровать и жениться на Мелиссе ради денег. Он говорил, что Адам разрушил его жизнь, и теперь он разрушил его. «Стер с лица земли всю его гнилую породу», — так и сказал.
Кристиан слушал, не двигаясь, а лицо его было похоже на маску скорби и гнева.
— Потом они ушли. А я... я еще долго сидела в своем укрытии, боясь пошевелиться. Потом снова побежала. У меня не было ни воды, ни еды. Я пряталась, где могла: в развалинах, в пустых контейнерах. Я пила дождевую воду из луж. Не могла ни к кому обратиться — я боялась, что это тоже его люди. Я думала, что умру. На третий день я нашла выход к какому-то шоссе. Я вышла на обочину, села и просто смотрела на машины. У меня не было сил даже поднять руку. И тогда остановилась машина. Из нее вышли мужчина и женщина. Это были Эвелин и Ричард. Мои... будущие опекуны.
Она посмотрела на Кристиана.
— Они увидели грязную, исхудавшую девочку с пустыми глазами на обочине. Они подобрали меня. Я сначала ни о чем не могла говорить. Но они были добрыми. Настоящими. Они дали мне время. А потом... они все поняли. И предложили выход. Новую личность. Новую жизнь. Они удочерили меня, увезли в Бостон. Они дали мне все, что могли: дом, любовь, безопасность. Но страх... он никуда не делся.
— Ты боишься темноты, — тихо сказал Кристиан.
Она кивнула.
— Да. И замкнутых пространств. И черных фургонов. И... мужчин с определенным тембром голоса. Я жила с этим тринадцать лет. Каждый день, просыпаясь, я была Ланой Морган. Но каждую ночь мне снилась Алана Грант в той комнате. И голос твоего отца.
Она закончила, и в комнате повисла тяжелая, насыщенная болью тишина.
Кристиан сидел, опустив голову, его плечи были напряжены под тканью футболки.
Когда он наконец поднял на нее взгляд, в его глазах стояли слезы. Он не пытался их скрыть.
— Прости, — хрипло прошептал он. — Прости, что не спас тебя тогда. Прости, что не нашел тебя раньше. Прости за все, что с тобой сделал этот человек.
— Это не твоя вина, — сказала она, и ее собственный голос прозвучал устало. — Ты был ребенком. Ты видел ужасные вещи. И ты молчал, чтобы защитить свою семью. Я это понимаю.
— Это не оправдание, — он резко встал и прошелся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. — Я должен был найти способ. Должен был рассказать кому-то. Но я боялся. И эта трусость позволила ему уйти. Позволила тебе страдать все эти годы.
В этот момент его телефон, лежавший на столе, резко завибрировал, нарушая напряженную атмосферу.
Кристиан взглянул на экран, и его выражение немного изменилось — появилось раздражение, смешанное с ожиданием.
— Алистер, — произнес он вслух и взял трубку. — Да. Я дома. Нет, не у мамы, — он выслушал что-то, и губы его тронула легкая улыбка. — Рад, что ты вернулся живым. Да, я знаю, твой отец будет. Мать в курсе. Хорошо. Буду ждать. Да, у меня... тут кое-что есть. Поговорим в офисе.
Он положил телефон и повернулся к Лане.
— Мой друг. Алистер Ариас. Он вернулся в город. Сегодня заедет в офис.
— Ариас? — переспросила Лана.
В памяти всплыли обрывки: могущественная семья, партнеры и друзья Аллардов, мальчик с темно-русыми волосами и насмешливыми голубыми глазами, который всегда был рядом с Крисом.
— Алистер... Мы с ним тоже знакомы, да? Из детства?
Кристиан кивнул.
— Да. Вы с ним... хорошо ладили. Он всегда защищал тебя от моих попыток быть слишком серьезным. Говорил, что я «зануда», а ты — «единственная, кто может растопить ледяную глыбу по имени Кристиан Аллард». Он был твоим сообщником во всех шалостях.
Неожиданное воспоминание — смех, солнечный свет, и тот самый мальчик, который подкидывал ей конфеты и дразнил Криса — вызвало у Ланы слабую улыбку.
— Я помню. Он всегда привозил какие-то странные европейские сладости и учил меня ругаться на русском.
— Он научил тебя ругаться? — Кристиан покачал головой, а улыбка тронула его губы. — Вот этого я не знал. Хотя, учитывая его характер, не удивлен. Он... особенный. Лучший хакер, которого я знаю. И один из лучших снайперов, хотя это мало кто знает. Парни его побаиваются — он непредсказуем и слишком умен. А девушки сходят с ума — он обладает тем самым «роковым» шармом, который сводит их с ума. Высокий, как я, темно-русый, голубые глаза. Настоящий кошмар для мужской половины человечества и мечта для женской.
Лана слушала, и в душе шевельнулось что-то теплое, почти ностальгическое.
Воспоминания о том времени, когда жизнь была проще, когда рядом были друзья, пусть и такие сложные, как Кристиан и Алистер.
— А он... он знает? Про меня? — осторожно спросила она.
— Я просил его копать информацию о тебе. Он уже догадался, что дело не просто в моем внезапном интересе к стажерам. Он мой лучший друг. И он тоже... чувствует вину. За то, что не смог помочь тогда. Он искал тебя. Первые пару лет после случившегося он использовал все свои связи и навыки, чтобы найти какие-то следы. Но твои опекуны хорошо поработали. Вы были призраками.
Они помолчали.
Лана не могла отвести взгляд от Кристиана.
За один день он превратился из подозрительного начальника в союзника, который был готов ради нее разрушить семейное дело.
— Крис, — тихо сказала она, используя его детское имя. Он вздрогнул, услышав его. — А что ты... что ты чувствуешь ко мне сейчас? Спустя тринадцать лет? Это только вина? Желание искупить? Или... в этом есть что-то еще?