Искорка|| Кащей

Вика застыла на пороге, переводя взгляд с сияющего Кащея на Галку, которая во все глаза рассматривала незваного гостя. Галка, подруга и соседка, явно была заинтригована: такие мужчины к ним в подъезд заходили редко.

— Вик, это кто? Твой? — шепнула Галка, толкая рыжую в бок.

— Не мой, Гал. Это... знакомый, — Вика наконец обрела дар речи. — Заходи, Толя, раз пришёл. Гал, ты извини, нам поговорить надо.

Галя, хоть и с неохотой, быстро собралась и юркнула за дверь, бросив напоследок многозначительный взгляд. Вика закрыла дверь на засов и прошла на кухню, не оборачиваясь. Кащей, по-хозяйски скинув пальто и шапку, проследовал за ней.

— Шампанское — это, конечно, хорошо, — Вика сложила руки на груди, прислонившись к дверному косяку. — Но ты дверью ошибся. У меня не праздник, ко мне утром милиция приходила. Мне не до игристого.

— А я как раз по этому поводу, — Кащей поставил бутылку на стол, выудил из внутреннего кармана пиджака сложенную вдвое бумажку и небрежно щелкнул по ней пальцами. — На, почитай на досуге. Почерк у твоей подружки Болтяевой, конечно, как у курицы лапой, но суть ясна.

Вика нахмурилась, подошла к столу и взяла лист. Это было заявление. То самое, с подписью Юлии. У Вики перехватило дыхание; она тяжело опустилась на стул, дважды перечитывая строки и не веря собственным глазам.

— Как?.. — выдохнула она, поднимая взгляд на Кащея. Тот уже вовсю орудовал ножом, пытаясь снять проволоку с пробки. — Толя, ты что сделал?

— Секрет фирмы. Да Юлька эта, за какие-то жалкие две копейки продалась. Какой понт от этой заявы, ума не приложу, — Анатолий откупорил бутылку и передал её хозяйке квартиры.

Отложив нож, мужчина подошел к окну и открыл форточку. Облокотившись на подоконник, он достал из пачки сигарету и сжал её губами. Чирк спички, вдох — и кончик ярко заалел.

— У нас тут не курят, если что, — не удержалась девушка от замечания, разливая шампанское по кружкам.

— От одного раза ничего не будет, проветришь, — стряхнув тлеющий табак в окно, Кащей обратил внимание на букет. Стёпа молодец, достойные цветы выбрал.

— Я... я не знаю, что сказать. Спасибо, наверное, — тихо произнесла она, глядя на пузырьки в кружке. — Много ты ей дал? Сколько я должна тебе?

— Викуля, деньги — это пыль. Мне твои рубли не нужны, я не обеднею, — уверил её Костенко. С этой девушки денег он не возьмёт, нет. Снова на хитрость пойдет, извлекая выгоду иным способом.

— Так, ясно. Ну давай, требуй. Боюсь представить, что у тебя на уме крутится... — Виктория, сидя за столом, нервно теребила сережку в ухе.

Не докурив, Анатолий выкинул пол сигареты в окно и закрыл деревянную форточку. Оторвавшись бёдрами от подоконника, мужчина подошёл к столу и сел на табурет. Заворожённым взглядом тёмно-зелёных глаз пробежался по девушке, цепляясь за каждую мелочь: будь то родинка на шее или мелкая царапина на руке. Кащей наклонился и схватился за ножку стула, на котором сидела девушка. Резко придвинул его к себе, чуть ли не заставляя Вику упасть.

— Тебя хочу, Красота. Хочу, чтобы ходила со мной, хочу, чтобы официально моей была. Будто приворожила меня, да и чё скрывать, вижу я, как ты смотришь на меня, — слушая оппонента, Вика голову склонила, стараясь кудрявому в глаза не смотреть.

Костенко двумя пальцами коснулся её бархатной кожи снизу подбородка и с небольшим нажимом заставил её поднять голову, чтобы она смотрела точно ему в глаза. Он видел смятение вперемешку с недовольством в красивых, глубоких очах.

— Кончай ломаться, Викуль. Для кого бережёшься-то, для принца на белом коне, что ль? — не убирая руки, Анатолий гладил острый подбородок, мимоходом цепляя нижнюю припухлую губу. Искрина чужую и тёплую руку от лица убрала, прикусывая щёку изнутри.

— Я тебе говорила: хочу, чтобы всё по-человечески было, а не так, как решил ты, — девушка всё же подала голос, не отрывая взгляда от лица напротив.

— По-человечески, говоришь? — медленно протянул он, словно пробуя слово на вкус. — А по-моему, по-человечески — это когда баба не одна с проблемами остаётся, а мужик рядом все углы сглаживает. Я тебе это «по-человечески» и предлагал, в нашу последнюю встречу: посидеть, поговорить, может, даже сплясать. А ты что? Сбежала. А теперь вот, я пришёл твой зад вытаскивать из мусарни, — он снова усмехнулся, щербинка блеснула. — И что, по-твоему, я должен был тебе шоколадку принести и сказать: «Спасибо, что дважды убежала, Викуля, и оставила меня как лоха педального»?

Искрина встала и отошла к окну. Теперь она ясно понимала, во что ввязалась, но позволять кому-то себя ломать не намерена была. Спину холодил пристальный, почти осязаемый взгляд мужчины.

— Да ничего не надо говорить. Я не просила о помощи и понятия не имею, как ты узнал об этой ситуации — это раз. Мы же в расчёте уже — это два. Ты не мой «мужик», так что не тебе мои углы сглаживать — это три.

Кащею её позиция порядком надоела. Он с силой хлопнул ладонью по столу — посуда испуганно подпрыгнула. Разъярённый тем, что его авторитет ни во что не ставят, он в два шага оказался за спиной у рыжей. Грубо схватив за плечи, он развернул Викторию к себе.

— Ты, по-моему, забываться стала. Время неспокойное сейчас, мало ли что случиться может. Вот, допустим: в тот вечер, когда ты ко мне пришла, я спокойно мог закрыть глаза на то, что ты вся такая из себя. На тебя бы Демидка с Сивым сразу накинулись. И что бы тогда с тобой стало? Сама знала, на что шла, когда ко мне прибежала, пытаясь спасти своего братца-тугодума. На свиданке мы были? Были. Услугу помощи я тебе оказал. Поздно заднюю давать: ты либо со мной, либо будешь со всеми. Пустят тебя по кругу — и дело с концом.

Вика встрепенулась, пытаясь сбросить его руки, но пальцы Кащея впились в плечи мертвой хваткой. Он не давил, но давал понять: одно лишнее движение — и будет больно. Вблизи его глаза казались совсем темными, лишенными какого-либо сочувствия.

— Отпусти, — выдохнула она, и её голос, вопреки воле, предательски дрогнул. — Ты мне угрожаешь?

Кащей на мгновение замолчал, изучая её лицо, словно карту, на которой искал слабые места. Затем он медленно разжал пальцы, но не отошел ни на шаг, продолжая нависать над ней, лишая пространства. Достал из кармана пачку, выудил сигарету и, не сводя с Вики пристального взгляда, вновь прикурил. Резкий запах серы и дешёвого табака мгновенно заполнил пространство между ними.

— Я не угрожаю, Викуль, — он выпустил густую струю дыма ей прямо в лицо, заставив девушку закашляться и зажмуриться. — Я тебе расклад даю. Ты думала, в сказку попала? Пришла к Кащею, выпросила жизнь для брата и думала — «спасибо» в карман положишь и пойдешь дальше платьицем махать? Так дела не делаются.

Он сделал еще одну затяжку, кончик сигареты ярко вспыхнул, отражаясь в его зрачках.

— Ты теперь замазанная, — тихо, почти ласково продолжил он, наклонившись к самому её уху. — Для моих пацанов ты — моя матрёшка. Для чужих — тоже. И если я сейчас от тебя отвернусь, ты для этой улицы станешь никем. Мусором. Понимаешь, что с мусором делают?

Вика прижалась лопатками к холодному стеклу. Ей хотелось крикнуть, ударить его, выбежать из этой комнаты, но она понимала: он прав. Каждая секунда, что она провела в его компании, каждое его ласковое слово — всё это были звенья одной цепи, которую он методично ковал вокруг её шеи.

— Чего ты хочешь? — наконец спросила она, глядя на то, как медленно тлеет сигарета в его руке.

Кащей усмехнулся, и на этот раз в его улыбке не было ни капли веселья. Он аккуратно стряхнул пепел прямо на подоконник рядом с её рукой.

— Хочу, чтобы ты голову включила. Ты девочка умная, воспитанная, характерная. Мне такие нравятся. Не теряйся больше. Иначе я забуду, что я добрый, и вспомню, кто я есть на самом деле.

Он затушил сигарету о подоконник, оставив черную подпалину на краске, и, напоследок скользнув взглядом по её застывшему лицу, пошел к выходу, бросив через плечо:

— Фартук надень, хозяйка. Фортку закрой — сквозит.

Анатолий ушёл так же, как и пришёл — неожиданно и тихо. Дверь закрылась без единого звука, но эхо его слов, казалось, продолжало звенеть в прокуренном воздухе. Вика так и осталась стоять, прижавшись к холодному оконному стеклу, словно пытаясь слиться с ним, стать невидимой. Затуманенные ужасом глаза скользнули по подоконнику, где чернела подпалина от сигареты, символизируя его небрежную, уничтожающую власть. Рядом лежала кучка пепла – ещё одно напоминание о том, как легко он стирает границы и вторгается в чужую жизнь. Она сделала глубокий вдох, но в легкие ворвался едкий запах табака, смешанный с запахом мужского одеколона. "Фортку закрой — сквозит". Это звучало как приказ. И как утверждение его права командовать её действиями. Вика медленно оттолкнулась от окна. Ей хотелось назло оставить форточку открытой, чтобы холодный воздух вынес этот запах, этот страх, эту боль. Но тело не слушалось. Ноги сами повели её к окну. Закрыв форточку, она почувствовала ещё большую духоту и безысходность.

Ближе к вечеру вернулся Стёпа. С улыбкой и вприпрыжку он прошел на кухню, но радость тут же померкла. Сестра сидела в одиночестве, с совершенно пустыми глазами, а в стакане пузырилось шампанское. Она одна опустошила целую бутылку, отчего слегка охмелела. Парень замер на пороге. Что-то с Викой было не так. Что-то очень плохое. Она не пила алкоголь просто так. Тем более одна. Тем более с таким отсутствующим взглядом, устремленным в никуда, сквозь грязное кухонное окно. Её обычно огненно-рыжие волосы растрепались, одна прядь упала на мокрое от слёз (или просто уставшее?) лицо.

— Вика? — голос Стёпы прозвучал непривычно тихо, почти испуганно.

Она вздрогнула, медленно повернула голову и посмотрела на брата. В её глазах мелькнуло что-то похожее на горечь, смешанную с облегчением, но тут же погасло, сменившись знакомой непроницаемой маской.

— Стёпка, ты? — её голос был хриплым, как будто она долго плакала или кричала. Она попыталась улыбнуться, но уголки губ опустились, и получилась лишь жалкая гримаса. — Вернулся. Хорошо.

Он подошел ближе, осторожно сел напротив неё. Запах алкоголя и табачного дыма тяжелой завесой висел в воздухе. Сердце Стёпы сжалось. Он чувствовал, как с каждым вздохом его сестре становится всё хуже.

— Что с тобой? — спросил он, протягивая руку и касаясь её прохладной ладони. Она была холодной, как стекло, к которому она недавно прижималась. — Ты плакала?

Вика резко одернула руку, словно прикосновение обожгло её.

— Не твоё дело, Стёпка, — отрезала она, и в её голосе вдруг прорезалась знакомая, защитная резкость. — Иди лучше делом займись. У вас там, наверное, с пацанами что-то намечается? Или шарахаться пойдешь снова? А я... Я просто устала.

Но Стёпа не собирался отступать. Он видел, как её взгляд снова начал скользить по кухне, как она потянулась за забытым стаканом, чтобы осушить последние капли.

— Это из-за него? — тихо спросил он, не называя имени, но оба прекрасно понимали, о ком идет речь. — Это Кащей? Что он сделал?

Вика замерла. Её плечи вздрогнули. Стёпа видел, как она пытается сдержать наплыв эмоций. Но слишком много шампанского, слишком много боли накопилось внутри. Она подняла на него глаза, и на этот раз они не были пустыми. В них горела ярость. И безысходность.

— Он всё сделал, Стёпка, — прошептала она, и теперь её голос был полон такой отчаянной горечи, что сердце Стёпы разрывалось. — Он всё сделал. Теперь я его. Полностью.

Резкий, надтреснутый крик вырвался из груди Вики, словно сдерживаемая долгое время боль наконец нашла выход. В одно мгновение, движением, полным отчаянной ярости и безысходности, девушка опрокинула кухонный стол. С грохотом, от которого затряслась посуда в шкафах, тяжёлый деревянный стол свалился на бок. На полу разлетелись осколки стакана, разлитое шампанское растеклось лужей. Пустая бутылка, которая была так недавно осушена, покатилась по полу, ударяясь о ножки стула.

Стёпа, сидевший напротив, отшатнулся. В первое мгновение он застыл в шоке, глядя на этот внезапный взрыв. Он видел, как его старшая сестра, обычно такая сдержанная, или пытающаяся казаться такой, сломалась окончательно. Её плечи сотрясались от рыданий, голос срывался, и вся её прежняя защита – резкость, отстранённость – рухнула под натиском невыносимой тяжести.

Он не успел даже подумать. Инстинкт младшего брата, который всегда смотрел на Вику как на свой непоколебимый маяк, пересилил всякое замешательство. Стёпа вскочил, прошёл через хаос, оставленный опрокинутым столом, и в одно движение притянул сестру к себе. Он обнял её крепко, прижимая к своей груди, чувствуя, как дрожащее тело сотрясается от беззвучных рыданий. Его ещё не до конца окрепшие, но полные отчаянной нежности руки сжимали её плечи, пытаясь хоть как-то удержать её, хоть как-то укрыть от той бури, что бушевала внутри.

Он почувствовал, как её лицо уткнулось ему в плечо, как её густые волосы щекотнули его шею. Она цеплялась за него, словно за единственное, что осталось в этом разрушенном мире. Её дрожь передавалась ему, заставляя сердце биться чаще. Стёпа прижал её ещё сильнее, не зная, что сказать, как утешить. Он мог только держать её, быть рядом, делиться этим горем, в котором они оба оказались по горло. В этот момент он был для неё не просто братом, а единственным убежищем, которое он мог предложить, единственным человеком, который был рядом, когда её мир рухнул.

— Тише, Вика, тише... — шептал он, гладя её по растрёпанным волосам, сам чувствуя, как в груди поднимается волна праведного гнева, но понимая, что сейчас главное — это её боль, её сломанность. Он прижал её ещё крепче, как будто пытаясь своим молодым, но полным решимости телом закрыть её от всего ужаса, который принёс Кащей.

Кащей вразвалочку шел по своей улице, по своему району. По его мнению, он сделал всё правильно. Сколько можно сиськи мять-то? К ней и так, и сяк, а она нос задрала и думает, что всё с рук сойдет. Но нет, Анатолий сделает всё, чтобы она его уважала. На плечах бесы ликовали о том, что все же смогли заполучить Викулю, хоть и не совсем красиво. Главное, что она сейчас никуда не денется, а остальное за малым. Будет вести себя хорошо — будет счастлива. А если опять свой характер беспонтовый на всю включит, тогда жизнь ей малиной не покажется. Костенко чуть улыбнулся уголком губ. Любить или не любить – это было неважно. Главное – подчинение. Чтобы знала, кто здесь главный. Чтобы никуда не делась. Его территория, его правила, его люди... и его женщины. Он повернул за угол, и перед ним открылся знакомый двор — центр его маленькой империи. Здесь, под серым небом, он был царем, и никаких других законов, кроме его собственных, для него не существовало. И скоро Вика это тоже поймет.