Трещина в стене.
Ночь опустилась на дворец, тихая и тревожная. Коридоры тонули в полумраке, свет факелов едва колыхался на стенах, словно опасаясь нарушить сон обитателей замка. Но покои Амелии не знали сна.
Она лежала, уставившись в резной потолок, прислушиваясь к собственному дыханию. В груди стоял ком, горло жгло от сдержанных рыданий. Слёзы давно высохли, но сердце всё ещё болело. Слова Эдварда звенели в ушах, как приговор.
Она думала о будущем ребёнке — о том, какой судьбой его наградит этот мир. Она боялась, что отец станет для него источником боли, а не опорой. И всё же, несмотря на всё пережитое, в душе её теплилась крошечная искра надежды: может быть, ради малыша она найдёт силы сопротивляться.
Дверь тихо скрипнула. Амелия вздрогнула, сердце подскочило к горлу. Она уже приготовилась к худшему — ожидала увидеть мужа, вернувшегося, чтобы продолжить свои упрёки. Но в дверях стоял не он.
— Амелия... — шёпотом произнёс Джеймс.
Она замерла. Его силуэт был освещён луной, пробивавшейся сквозь окно. Высокий, в тёмном камзоле, с усталым лицом, на котором всё ещё горели следы дневного гнева.
— Что вы здесь делаете? — голос её дрогнул, но не от страха.
— Я не мог остаться безучастным, — тихо сказал он, входя внутрь и прикрывая за собой дверь. — Я видел, как он кричал на вас. Я видел, как вы уходили отсюда одна, вся в слезах.
Амелия отвернулась, прижав ладонь к щеке.
— Вам не следовало приходить. Если Эдвард узнает...
— Пусть узнает, — резко ответил Джеймс. — Пусть знает, что я не позволю ему разрушить вас.
В комнате воцарилась тишина. Лишь потрескивал камин, отбрасывая красные отсветы на стены.
Джеймс подошёл ближе, и Амелия впервые за день позволила себе взглянуть ему в глаза. В них не было ни осуждения, ни жалости — только искренняя боль за неё.
— Он унизил вас перед всеми, — продолжал Джеймс, голос его был глухим. — И это было не впервые. Но сегодня... сегодня он перешёл все границы.
Амелия опустила голову.
— Я должна терпеть. Это мой долг. Я — его жена.
— Жена, но не рабыня, — возразил Джеймс. — А теперь ещё и мать. Вы носите его ребёнка, Амелия. Неужели вы хотите, чтобы малыш рос, видя, как вас ломают?
Эти слова пронзили её. Слёзы вновь защипали глаза, и она закрыла лицо ладонями.
— Я боюсь... — прошептала она. — Боюсь, что однажды он обидит не только меня.
Джеймс присел рядом с ней, осторожно коснувшись её руки.
— Я клянусь, пока я жив, этого не случится.
Его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. Амелия почувствовала, как впервые за долгое время её сердце нашло опору. Она подняла взгляд, встретившись с его глазами, и впервые позволила себе быть слабой.
— Почему вы... — она замялась. — Почему вы заботитесь обо мне?
Джеймс не сразу ответил. Он смотрел на неё так, словно искал правильные слова, чтобы не разрушить хрупкий момент.
— Потому что вы достойны большего. Потому что каждый раз, когда вы улыбаетесь, этот холодный дворец становится теплее. Потому что... — он замолчал и лишь выдохнул: — Потому что вы не должны страдать.
Сердце Амелии дрогнуло. Она понимала: между ними возникает то, чему не должно быть места. Но в ту же секунду осознала — именно это чувство даёт ей силы дышать.
— Джеймс... — едва слышно произнесла она.
Он накрыл её ладонь своей. Его прикосновение было мягким, почти робким, но в нём чувствовалась сила.
— Обещайте мне, — сказал он, — что если он снова поднимет на вас руку или унизит вас, вы скажете мне. Я встану между вами.
Амелия кивнула, не в силах вымолвить слово.
За дверью послышался шаг стражника, и Джеймс резко поднялся. Лицо его стало серьёзным.
— Мне нужно уйти. Но знайте: вы не одна. Ни сегодня, ни завтра.
Он направился к двери, но, прежде чем выйти, ещё раз взглянул на неё. Взгляд этот был долгим, полным молчаливого обещания.
Амелия осталась одна. Но теперь одиночество не давило так, как раньше. Она прижала руки к животу и впервые за день улыбнулась — слабой, дрожащей улыбкой.
Он не даст мне упасть, — подумала она.
А где-то в глубине души рождалось новое чувство. Опасное, запретное, но такое живое, что оно грозило изменить всё.