Глава 4. Мозоли и кружево
Школьные годы для Мэри-Энн пахли не тетрадями и мелом, а дешевым щелочным мылом и сыростью. В школе её не били — её просто не замечали, словно она была прозрачной тенью на фоне ярких платьев дочерей местных фермеров и лавочников.
Она была «той самой девочкой в обносках». Её ботинки, перешедшие по наследству от кого-то из соседей, были на два размера больше, и Мэри-Энн набивала носки газетами, чтобы они не слетали. Каждый её шаг по кафельному полу школы сопровождался тихим шуршанием старых новостей.
— Мэри-Энн Миллер, — вызывал её учитель.
Она вставала, выпрямив спину так ровно, что казалось, внутри неё вставлен стальной стержень. Она отвечала идеально. Без запинки. Без эмоций. Она знала, что знания — это единственный бесплатный билет из этой дыры. Но когда дети на перемене смеялись и делились сэндвичами с ветчиной, Мэри-Энн уходила в самый дальний угол двора и жевала кусок черствого хлеба, глядя на свои руки. Её ногти были обрезаны под корень, а кожа на костяшках постоянно трескалась от холодной воды.
В двенадцать лет её «школа» заканчивалась в два часа дня. Но она не шла домой играть. Её настоящая жизнь начиналась на заднем дворе прачечной мистера Хопкинса.
Работа была изнурительной. Мэри-Энн стояла над огромными чанами с кипящей водой, в которых плавали простыни богатых семей города. Пар ел глаза, мыльная пена разъедала кожу рук до крови, а спина ныла так, что к вечеру девочка едва могла разогнуться.
За три часа этой пытки она получала несколько центов и объедки, которые миссис Хопкинс милостиво разрешала забирать. Мэри-Энн бережно заворачивала их в чистую тряпицу и несла домой, как самое дорогое сокровище.
Дома её ждала Бетси. Маленькая, вечно голодная, но сияющая Бетси. Она была единственным «чистым» существом в жизни Мэри-Энн.
— Смотри, что я принесла, — шептала Мэри-Энн, протягивая сестре кусок яблочного пирога или сахарную косточку.
Она кормила сестру первой. Она расчесывала её волосы старым гребнем и рассказывала сказки о местах, где крыши домов сделаны из золота, а вместо снега с неба падает сахарная пудра. Сама же Мэри-Энн засыпала с пустым желудком, слушая, как мать в соседней комнате тихо кашляет, укрывшись тем самым флагом отца.
Перелом наступил весной. Мэри-Энн вернулась домой позже обычного — её руки были перемотаны грязными бинтами, а от усталости она едва не упала прямо у порога. Она не заметила, что мать не сидит в кресле.
Мать стояла у плиты. Она впервые за долгое время была причесана, а на её лице, осунувшемся и сером, появилось странное выражение — смесь стыда и решимости.
— Я нашла работу, Мэри, — сказала она, не оборачиваясь. — В ателье миссис Гейбл. Буду подшивать шторы и чинить платья.
Мэри-Энн замерла. Она посмотрела на свои руки, на свои разбитые ботинки и вдруг почувствовала, как огромный камень, который она тащила на себе шесть лет, немного сдвинулся.
— Теперь ты сможешь больше учиться, — продолжала мать. — И, может быть... может быть, мы купим Бетси новое пальто.
В тот вечер в их доме впервые за долгое время пахло не только нищетой, но и надеждой. Но Мэри-Энн не расслабилась. Она знала, что работа матери — это лишь временная передышка. Глядя в осколок зеркала в ванной, она видела не двенадцатилетнюю девочку. Она видела воина.
— Этого мало, — прошептала она своему отражению. — Пальто — это мало. Нам нужен весь мир.
Она достала из-под матраса спрятанную вырезку из старой газеты. На ней была изображена женщина в сверкающем платье, стоящая на фоне пальм. Подпись гласила: «Голливуд — город, где сбываются мечты».
Мэри-Энн приложила свои огрубевшие, израненные пальцы к лицу кинодивы на картинке.
— Я буду там, — пообещала она. — И у нас будет столько кружева, что мы забудем, как пахнет это проклятое мыло