Глава 5. Тень за дверью
Надежда, вспыхнувшая в их доме весной, оказалась фальшивой, как позолота на дешевом кольце. Ателье миссис Гейбл действительно существовало, но мать задерживалась там всё дольше и дольше. Сначала она приходила в полночь, пахнущая пылью и нитками. Но вскоре запах изменился. Теперь от неё веяло приторно-сладкими духами, перегаром и чужим, тяжелым табачным дымом.
Мэри-Энн видела, как мать «готовится» к работе: как она густо мажет лицо белилами, пытаясь скрыть серость кожи, как подводит глаза угольным карандашом, становясь похожей на испуганную куклу.
— Это просто сверхурочные, Мэри, — говорила она, не глядя дочери в глаза. — Нам нужны деньги на школу.
Мэри-Энн молчала. Она видела, как дрожат руки матери, когда та застегивает пуговицы на платье, которое стало ей слишком велико.
Днем в школе Мэри-Энн чувствовала себя так, словно она живет в двух мирах одновременно. В одном мире были чистые классы, шелест учебников и голос учителя, рассуждающего о великой истории Америки. В другом — её ждала гора нестиранного белья, пустая кастрюля и Бетси, которая всё чаще плакала от одиночества.
На уроке географии учительница показывала карту океанов.
— Океан огромен и глубок, — говорила она. — Он может поглотить целые корабли.
Мэри-Энн смотрела на синие пятна на карте и думала, что её дом — это тоже океан. И он медленно затапливает их, дюйм за дюймом. Она была лучшей ученицей, её сочинения зачитывали вслух, но под партой она сжимала кулаки, пряча обломанные ногти. Она ненавидела их всех: сытых одноклассников, добрую учительницу, этот стерильный мир знаний. Они не знали, что такое настоящая география. Настоящая география — это путь от прачечной до дома по темным переулкам, сжимая в кармане складной нож.
Та ночь была душной и липкой. Воздух в спальне девочек застыл, и даже открытое окно не приносило прохлады. Мэри-Энн проснулась от звука, который не вписывался в ночную тишину.
Тяжелые шаги. Гулкий, мужской голос, прерывающийся пьяным смехом.
Скрипнула входная дверь. Мэри-Энн мгновенно села на кровати, её сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица. В коридоре раздался звук падения, затем приглушенное хихиканье матери — тонкое, неестественное, от которого Мэри-Энн захотелось заткнуть уши.
— Тш-ш-ш... дети спят... — прошептал голос матери.
— Да кому они нужны, — отозвался хриплый мужской бас. — Иди сюда.
Мэри-Энн почувствовала, как рядом зашевелилась Бетси. Маленькая сестренка проснулась, её глаза в темноте казались огромными озерами страха.
— Мэри... что это? Кто там? — прошептала Бетси, её голос задрожал.
Из-за тонкой стены донесся звук удара о мебель, а затем — те самые звуки. Глухие стоны матери, перемежающиеся с тяжелым сопением незнакомца. Звук расстегиваемой молнии, шлепки босых ног по полу. Этот шум был липким, грязным, он, казалось, просачивался сквозь щели в дверном проеме, отравляя воздух в их комнате.
Бетси начала всхлипывать.
— Тихо, — Мэри-Энн рванулась к сестре и накрыла её ладонью, прижимая к своей груди. — Не слушай. Закрой глаза.
Она чувствовала, как дрожит Бетси, как её маленькое тельце содрогается от каждого звука из коридора. Мэри-Энн встала, её ноги были ледяными, несмотря на жару. Она подошла к двери их спальни. Сквозь щель она увидела тень в коридоре — массивный силуэт мужчины и мать, чьи волосы разметались по плечам.
Отвращение поднялось к горлу Мэри-Энн, жгучее и едкое. В этот момент она возненавидела мать сильнее, чем когда-либо ненавидела отца. Отец был честным в своей жестокости. Мать же продавала их чистоту за несколько мятых купюр, прикрываясь «сверхурочными».
Мэри-Энн схватилась за ручку двери. Она медленно, бесшумно потянула её на себя и закрыла дверь до щелчка. Затем она повернула ключ — единственный барьер между ними и тем ужасом, в который превратился их дом.
Она вернулась к Бетси, обняла её и начала шептать на ухо, перекрывая звуки за стеной:
— Это просто гроза, Бетси. Далеко-далеко. Это не здесь. Мы в замке. Стены этого замка — из алмазов. Никто не может войти. Никто.
Бетси вцепилась в её ночную рубашку своими крошечными пальцами.
— Почему мама так кричит? Ей больно?
Мэри-Энн зажмурилась. Слезы жгли глаза, но она не позволила им упасть.
— Ей не больно, Бетси. Ей просто страшно быть одной. Но нам не страшно. У нас есть я.
Она сидела так до самого рассвета, не разжимая объятий. Когда за окном начало сереть, шаги в коридоре стихли. Дверь захлопнулась, и в доме воцарилась тяжелая, позорная тишина.
Мэри-Энн встала, подошла к зеркалу. В рассветных сумерках она увидела свое отражение — бледное лицо, сжатые в тонкую линию губы. Она больше не видела в зеркале Мэри-Энн. Она видела кого-то другого. Кого-то, кто никогда не позволит мужчине переступить порог своей спальни без своего разрешения. Кого-то, кто купит себе и сестре дом, где двери будут сделаны из стали, а не из гнилого дерева.
— Мы уедем сегодня, Бетси, — сказала она в пустоту комнаты.
Это не было предложением. Это был приговор прошлому.