Глава 6. Размятое золото
Ночи перестали быть временем сна. Теперь они стали временем ожидания. Мэри-Энн научилась по звуку шагов определять степень опьянения матери: если она спотыкалась на первой ступеньке — значит, сегодня будет плакать. Если шла ровно и слишком тихо — значит, в коридоре снова появится чужая тень.
Иногда мать не возвращалась совсем. В такие ночи Мэри-Энн сидела у окна, обняв колени, и смотрела на пустую дорогу. Она не ждала любви. Она ждала известий — из больницы, из полиции, из морга. Она уже давно похоронила ту женщину, которая когда-то пекла яблочные пироги. Теперь в их доме жил испуганный зверь, который продавал свои шкурки за право еще один день не смотреть реальности в глаза.
Рассвет был серым и тяжелым. На кухне пахло пригоревшим кофе и чем-то кислым. Мэри-Энн вошла, стараясь не скрипеть половицами. Бетси еще спала, и это было единственным благословением этого утра.
Мать сидела у стола. На ней было то самое платье, которое она называла «рабочим» — теперь оно было помято, с пятном на подоле. В пепельнице дотлевал окурок, испачканный ярко-красной помадой. Мать курила, щурясь от дыма, и её рука заметно дрожала.
Тушь размазалась под глазами темными, грязными подтеками, делая её похожей на старую, сломанную куклу, которую бросили в сточную канаву.
— Опять ты не спишь, — хрипло сказала мать, не глядя на дочь. Голос её был пропитан усталостью и дешевым джином.
— Бетси хотела есть, — коротко ответила Мэри-Энн, проходя к плите. Она не смотрела на мать. Она боялась, что если посмотрит, то не выдержит и выплеснет всё то ледяное презрение, которое скопилось у неё внутри.
Мать глубоко затянулась и выпустила облако дыма, которое повисло между ними, как завеса.
— У меня есть новости, Мэри, — она попыталась улыбнуться, но из-за размазанной туши эта улыбка выглядела как гримаса боли. — Хорошие новости. Мы... мы скоро переедем.
Мэри-Энн замерла с чайником в руках.
— Куда?
— Сэм... ну, мистер Миллер, ты его видела... — мать замялась, нервно стряхивая пепел на скатерть. — Он сделал мне предложение. Я выхожу замуж.
Тишина на кухне стала такой плотной, что её можно было коснуться. Мэри-Энн медленно повернулась. Она смотрела на эту женщину и видела только руины.
— За которого из них, мама? — голос двенадцатилетней девочки прозвучал как удар хлыста. — За того, кто оставил синяк у тебя на запястье? Или за того, кто смеялся в нашем коридоре вчера ночью?
Мать вздрогнула, словно её ударили по лицу. Она резко выпрямилась, и на её щеках выступили пятна лихорадочного румянца.
— Как ты смеешь... Я делаю это для вас! Сэм — хороший человек. У него есть дом. Он... он обещал позаботиться о нас. Тебе больше не придется работать в прачечной, понимаешь? Ты сможешь быть просто ребенком!
Мэри-Энн поставила чайник на плиту с оглушительным стуком.
— Я никогда не буду «просто ребенком», — сказала она, и её глаза, холодные и прозрачные, как лед Огайо, впились в лицо матери. — Потому что ты перестала быть матерью в ту ночь, когда Бетси родилась в крови и холоде, а ты даже не открыла глаза.
Она подошла ближе, опираясь руками о стол.
— Ты не выходишь замуж, мама. Ты просто ищешь нового хозяина, который будет платить за твой джин и твое вранье. Но я не пойду в его дом. И Бетси не пойдет.
Мать вскочила, опрокинув стул. Из её глаз брызнули слезы, прокладывая новые дорожки в грязной туши.
— Ты ничего не понимаешь! Мне страшно! Мне просто страшно одной!
— Мне тоже было страшно, — прошептала Мэри-Энн, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Но я не звала в наш дом чужих мужчин. Я закрывала дверь.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив мать плакать среди окурков и несбыточных надежд. В тот момент Мэри-Энн знала: их время в этом доме истекло. Свадьба матери была не спасением, это был окончательный приговор.
Она зашла в их с Бетси комнату, достала из-под кровати старый отцовский чемодан и начала складывать в него вещи. Их было немного. Фланелевая рубашка, пара книг, смена белья.
— Куда мы пойдем? — раздался тихий голос с кровати. Бетси проснулась и сидела, потирая глаза.
Мэри-Энн посмотрела на сестру. На её чистую, еще не испорченную этим домом красоту.
— Мы едем к океану, Бетси, — сказала она с той самой «алмазной» уверенностью, которая позже покорит мир. — Там, где никто не сможет нас достать.