Глава 11. Билет в один конец
После той ночи жизнь в доме Сэма Миллера окончательно превратилась для Мэри-Энн в затянувшийся спектакль, где за малейшую ошибку в роли следовала физическая расправа. Она научилась просыпаться за пять минут до звонка будильника, чтобы её лицо успело принять нужное выражение — покорное, пустое, идеально чистое. Каждое утро она застегивала пуговицы своего платья так, словно застегивала замок на клетке, и спускалась вниз, где её ждал запах казенного кофе и тяжелые взгляды Сэма. Он теперь смотрел на неё иначе — не просто как на собственность, а как на добычу, которую он уже однажды попробовал и теперь медленно переваривал. Его уверенность в своей безнаказанности была абсолютной, и именно на этой самоуверенности Мэри-Энн строила свой план.
Она начала замечать детали, на которые раньше не обращала внимания. Она знала, что по пятницам Сэм возвращается домой в приподнятом настроении после покера с коллегами, и его кошелек в эти дни был заметно толще. Она знала, что мать к десяти вечера уже погружается в тяжелый сон, вызванный двойной порцией таблеток, и её можно было не опасаться. Подготовка к побегу стала её тайной религией. Каждый цент, который она могла утаить, становился святыней. В ателье, где она помогала подшивать шторы, она научилась незаметно прикалывать к внутренней стороне своего лифа лишние четвертаки, которые пахли медью и потом. К вечеру эти монетки натирали ей кожу до красноты, но эта боль была ей приятна — это была цена её будущей свободы.
Самое страшное начиналось ночью, когда дом погружался в гулкую, пахнущую воском тишину. Мэри-Энн дожидалась, когда храп Сэма станет ровным и тяжелым, напоминающим рычание заглохшего мотора, и тогда она выходила из своей комнаты. Она знала каждую половицу, которая могла выдать её — третья от двери скрипела тонко, как испуганная мышь, а доска у самого входа в гостиную издавала глухой, опасный треск. Она двигалась босиком, чувствуя ступнями холод натертого паркета. В прихожей всегда пахло одинаково: влажной шерстью его мундира, оружейным маслом и чем-то кислым, застоявшимся. Мундир Сэма висел на вешалке, как пустая оболочка его власти.
Мэри-Энн задерживала дыхание, когда её пальцы касались грубой ткани его брюк. Сердце колотилось в горле, мешая глотать, когда она нащупывала тяжелый кожаный бумажник. Звук раскрываемого замка казался ей в этой тишине грохотом обвала. Она никогда не брала много — один доллар, иногда два, редко пять. Она знала, что Сэм, при всей его внимательности, был слишком высокомерен, чтобы пересчитывать мелочь. Он считал себя богом в этом доме, а боги не ждут воровства от своих рабов. Когда купюра оказывалась в её руке, Мэри-Энн чувствовала, как по пальцам пробегает электрический разряд. Она аккуратно возвращала бумажник на место, разглаживала складки на мундире и так же бесшумно возвращалась к себе.
В спальне её ждала Бетси и та самая старая фланелевая рубашка отца. Ткань уже была изношена до прозрачности, но для Мэри-Энн она была ценнее золота. Она распорола шов на воротнике и подкладке, создав там узкий, надежный карман. Каждую ночь она брала иголку и тонкими, почти невидимыми стежками зашивала туда украденные деньги. Рубашка постепенно тяжелела, становясь жесткой от бумаги внутри. Когда Мэри-Энн прижимала её к лицу, она пахла уже не только прошлым, но и типографской краской новой жизни. Однажды ночью, когда она уже заканчивала шить, в дверях спальни появилась мать. Она стояла там, как привидение в своей длинной ночной сорочке, и её глаза, пустые и выплаканные, впились в руки дочери. Мэри-Энн замерла, сжимая иглу так сильно, что та вонзилась в палец. В коридоре пахло пылью и той безнадежностью, которую мать принесла в этот дом. Они смотрели друг на друга несколько бесконечных секунд. Мать видела деньги, видела рубашку, видела решимость в глазах дочери — и она ничего не сказала. Она просто медленно закрыла дверь и ушла обратно в свой туман из снотворных, выбрав предательство молчанием вместо спасения.
С этого момента Мэри-Энн поняла, что у них с Бетси больше нет семьи — есть только они вдвоем. Она начала тренировать сестру. Это была игра, которую они называли «путешествием к звездам». Мэри-Энн заставляла Бетси собирать свой маленький рюкзачок за тридцать секунд, бесшумно, в полной темноте. Она учила её не задавать вопросов и всегда держать за руку только её. Бетси смотрела на старшую сестру с обожанием и страхом, чувствуя, что Мэри-Энн превращается во что-то твердое и холодное, как лед на окнах их старой лачуги. Каждую свободную минуту Мэри-Энн изучала карту, которую она украла в школьной библиотеке. Маршрут «Грейхаунда» был выучен наизусть: Цинциннати, Сент-Луис, Оклахома-Сити... И наконец — Лос-Анджелес. Она знала, что им нужно сто сорок долларов, чтобы продержаться первый месяц. И когда в воротнике рубашки скопилась нужная сумма, она почувствовала, что время пришло.
Она смотрела на плакат Джека, который висел над кроватью Бетси — тот самый, разорванный и склеенный по кусочкам. Лицо актера в свете луны казалось ей единственным честным лицом в этом мире. Он улыбался ей со стены, обещая океан и пальмы, и Мэри-Энн знала, что скоро она будет там. Она больше не боялась Сэма, не презирала мать — она просто ждала четверга, когда Сэм уйдет в ночную смену. В её голове уже звучал шум мотора автобуса, перекрывающий тиканье этих проклятых напольных часов. Она закрыла глаза, прижимая к себе фланелевую рубашку, и впервые за долгое время позволила себе представить запах соли и бесконечного синего горизонта, где не будет ни полицейских мундиров, ни запаха виски, ни страха за закрытой дверью.