Глава 12. Осколки и клятвы
Наступил четверг. Ночь была душной, пропитанной запахом приближающейся грозы и влажной пыли. Мэри-Энн сидела на краю кровати, сжимая в руках фланелевую рубашку, ставшую неподъемной от зашитых в неё купюр. В соседней комнате мать уже погрузилась в свой искусственный туман, а Сэм... Сэм должен был быть на дежурстве. Мэри-Энн слышала, как затих мотор его патрульной машины три часа назад.
Она коснулась плеча спящей сестры.
— Бетси, — прошептала она. — Пора пить чай.
Девочка мгновенно открыла глаза. В этой тишине её рюкзачок, который она надевала, казался самым громким звуком во вселенной. Они вышли в коридор, двигаясь как две тени. Мэри-Энн уже видела впереди огни «Грейхаунда», она уже чувствовала запах дорожной пыли... но когда они достигли первой ступени лестницы, внизу вспыхнул свет.
Сердце Мэри-Энн упало в бездну. В дверном проеме гостиной стоял Сэм. Он не ушел. Он сидел там в темноте, ожидая их, с бутылкой виски и той самой тяжелой кобурой на поясе. От него пахло кислым перегаром, старым табаком и торжествующей злобой.
— Куда-то собрались, принцессы? — его голос был тихим, вибрирующим от ярости.
Всё произошло в считанные секунды. Сэм рванулся к ним, перехватывая Мэри-Энн. Он швырнул её на тот самый кожаный диван, который пах его властью и её позором. В этот раз он не просто наказывал её — он вымещал на ней весь страх того, что его собственность могла ускользнуть. Мэри-Энн смотрела в потолок, на испуганную Бетси, застывшую в углу, и понимала: если они побегут вдвоем сейчас, он их убьет. Или, что еще хуже, закроет в этом подвале навсегда.
Когда Сэм, пошатываясь от выпитого, ушел на кухню, чтобы смыть с рук её кровь, Мэри-Энн поднялась. Её лицо было бледным, как гипс, а взгляд — пустым. Она схватила Бетси за плечи и потащила её обратно в спальню.
— Мэри, идем! — плакала Бетси, хватая её за рукав. — Автобус... ты же обещала!
— Слушай меня внимательно, — Мэри-Энн встряхнула сестру так сильно, что та замолчала. — Если мы уйдем вдвоем, он поднимет всю полицию штата. Он найдет нас через час. Он убьет нас, Бетси. Но если исчезну только я... он будет искать меня одного. Он будет думать, что я просто сбежала.
— Нет! Мэри, не оставляй меня! — Бетси вцепилась в её фланелевую рубашку, но Мэри-Энн резко оттолкнула её руки. Это была самая страшная ложь и самая горькая правда в её жизни.
— Ты остаешься. Ты будешь вести себя так, будто ничего не знаешь. Скажешь, что я ушла ночью, пока ты спала. Я вернусь за тобой, Бетси. Клянусь этим проклятым небом. Я заработаю столько денег, что выкуплю тебя из этого ада и сожгу этот дом до основания. Но сейчас — ты должна остаться.
Мэри-Энн сорвала со стены разорванный и склеенный плакат Джека и вложила его в дрожащие руки сестры.
— Смотри на него. Он твой герой. А я... я твоя месть.
Она не позволила себе обернуться на тихий, захлебывающийся всхлип сестры. Мэри-Энн вышла из комнаты, заперла своё сердце на десять замков и спустилась вниз. В гостиной она увидела своё темно-синее шелковое платье — оно лежало на диване, изорванное и грязное. Она оставила его там, как сброшенную кожу.
Она выскользнула через окно кухни в ночь. Дождь смывал кровь с её лица, но он не мог смыть вину. На автовокзале она купила один билет. Один.
Когда автобус тронулся, Мэри-Энн прильнула к стеклу. Огни Огайо медленно исчезали, превращаясь в тусклые искры. Она сжимала в руках отцовскую рубашку, и ей казалось, что она бросила там, в кирпичном доме, не сестру, а саму себя.
— Я вернусь, — прошептала она в холодное стекло. — Я стану Лорой Вейн. Я стану такой сильной, что никто и никогда больше не посмеет тронуть то, что принадлежит мне.
В ту ночь родилась женщина, которая предала свою душу, чтобы спасти свою жизнь. И эта клятва — ледяная, пропитанная виной и ненавистью — стала её единственным смыслом существования на следующие десять лет.