Алмазная пыль

Автобус «Грейхаунд» выплюнул Лору на раскаленный асфальт Лос-Анджелеса, и первое, что она почувствовала, была не свобода, а тяжесть чужого, хищного города. Воздух здесь не просто стоял — он давил, пропитанный едким коктейлем из выхлопных газов, разогретого гудрона и приторного, пугающего запаха перезревших апельсинов, гниющих в сточных канавах. Это был запах Голливуда: сладкая гниль, прикрытая золотистой пылью. Лора стояла на тротуаре, сжимая ручку чемодана до белых пятен на пальцах, и смотрела на пальмы, которые в сумерках казались облезлыми скелетами огромных птиц. Она больше не была Мэри-Энн; это имя осталось лежать на кожаном диване в Огайо вместе с разорванным синим шелком. Теперь она была Лорой Вейн — именем, которое она произнесла про себя как заклинание, пробуя на вкус холодную твердость каждой буквы.
​Здание «Эль-Мирадор», где ей пообещали самую дешевую кровать в городе, когда-то претендовало на величие в итальянском стиле. Его фасад всё еще украшали потрескавшиеся лепные купидоны с отбитыми носами и витиеватые карнизы, но теперь по ним ползли ржавые потеки от кондиционеров, похожие на засохшие слезы. Холл встретил её запахом сырой извести, дешевого дезинфектора и застоявшегося кухонного чада, который веками впитывался в облупившуюся венецианскую штукатурку. Под ногами была мозаика, когда-то изображавшая сад, а теперь разбитая и забитая грязью и окурками. Лифт не работал, и Лоре пришлось подниматься по винтовой лестнице с чугунными перилами, которые на ощупь были липкими от многолетних слоев пыли и чьих-то прикосновений. На каждом пролете пахло по-разному: на втором — горелым чесноком и старым жиром, на третьем — едкой хлоркой и мокрой шерстью.
​Квартира номер 4С оказалась тесной коробкой с высокими, но грязными потолками. Воздух внутри был неподвижным и горьким от застарелого табачного дыма «Лаки Страйк» и пудрового, почти удушающего аромата дешевых духов, которыми пытались скрыть запах непроветриваемого помещения. Огромный неоновый знак аптеки прямо за окном жужжал, как рой потревоженных шершней. Каждые три секунды он заливал комнату ядовитым, пульсирующим розовым светом, в котором пылинки в воздухе казались каплями крови. Лора поставила свой чемодан на облезлый паркет, и звук удара дерева о дерево отозвался в пустой комнате коротким, сухим эхом. Диди, её новая соседка, даже не повернулась. Она продолжала яростно втирать ядовито-розовые румяна в свои и без того впалые скулы. Вспышка неона на мгновение превратила её силуэт в черную тень на фоне кроваво-розового неба. От Диди пахло спиртом, засохшим гримом и отчаянием, которое она пыталась закрасить ярко-алой помадой.
​— Послушай меня, Огайо, — Диди наконец отложила спонж и повернулась, выпустив изо рта струю сизого дыма. Её голос был хриплым, как скрип несмазанных петель. — В этом склепе есть свои законы. Кровать слева — моя. Тумбочка с треснувшей лампой — тоже моя. И не вздумай прикасаться к моим духам, если не хочешь, чтобы я выцарапала тебе глаза этими самыми ногтями. И самое главное — никаких мужиков. Мне плевать, кого ты подцепишь на бульваре Сансет. Мой дом — это моя крепость, и я не собираюсь просыпаться от того, что какой-то дешевый актершка шарит в темноте в поисках своих штанов. Если тебе приспичит «полюбить» — ищи подворотню. Здесь сплю я, и я сплю в тишине. Поняла?
​Лора медленно подошла к своей кровати. Она не стала открывать чемодан сразу. Вместо этого она повернулась к Диди и посмотрела ей прямо в зрачки. В розовом свете неона глаза Лоры казались двумя дырами в бесконечность. Диди, ожидавшая робких кивков, вдруг осеклась. Тишина в комнате стала такой плотной, что жужжание неоновой вывески начало казаться невыносимым.
​— Меня не интересуют твои духи, — спокойно сказала Лора. Её голос был ровным, лишенным эмоций, как у судьи. — И мужчины меня не интересуют еще больше. Я здесь не для того, чтобы искать развлечений или спать с кем-то за ужин. У меня есть цель, и ты в неё не входишь. — Она сделала шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Диди. — Я буду платить свою долю в срок. Но не смей повышать на меня голос и не смей думать, что ты можешь мне указывать. Я видела вещи пострашнее твоих когтей, Диди. Намного страшнее.
​Лора на мгновение задержала взгляд на руках Диди, которые начали заметно дрожать, а затем равнодушно отвернулась. Она достала из чемодана фланелевую рубашку отца — она была единственным предметом, который не пах этим городом. Она пахла домом, которого больше нет, и Бетси, которую она оставила в аду. Лора прижала грубую ткань к лицу, пытаясь заглушить вонь Голливуда. Ночью, когда Диди ушла на свою смену, Лора лежала на жестком матрасе и слушала рык города за окном. Каждые три секунды, когда комната погружалась в темноту между вспышками неона, Лора шептала имя сестры, превращая свою вину в топливо для этой долгой, безжалостной игры, которая только что началась.