Глава 15. Отказ
Утро началось в пять часов, когда город еще не успел остыть, а воздух был пропитан запахом раскаленного асфальта и гниющих пальмовых листьев. Лора проснулась от звука кашля Диди за стеной и резкого запаха дешевого лака для ногтей. Розовый неон за окном погас, оставив комнату в серой, пыльной полутьме. Лора надела свою белую блузку, которую она полночи терла в раковине, пока та не стала ослепительно чистой, и затянула пояс так, что ребра заныли. В зеркале на неё смотрела Мэри-Энн, надевшая маску Лоры Вейн. Лицо — алебастр, глаза — холодный фарфор.
Дорога до студии «Парамаунт» заняла почти час пешком. Лора шла, стараясь не потеть и не дышать глубоко, чтобы не впитывать смог, перемешанный с ароматом жасмина и выхлопных газов. У знаменитых ворот уже стояло море женщин. Сотни одинаковых причесок, накрахмаленных юбок и фальшивых улыбок. Воздух здесь был липким от смеси дешевой пудры, пота и отчаянной надежды. Все они были как куклы на витрине, ожидающие, что их выберут для большой игры.
Когда ворота открылись, толпу начали запускать по десять человек. Лора стояла в пятом ряду. Солнце палило нещадно, превращая асфальт под ногами в раскаленную жаровню. Час. Два. Три. Девушки вокруг начали сдаваться: кто-то присел на корточки, у кого-то потекла тушь, оставляя на щеках грязные дорожки. Но Лора стояла неподвижно, глядя на золотые буквы студии. Она представляла, что она — статуя. Что её спина — это железный стержень. Она чувствовала, как фланелевая рубашка отца, спрятанная в чемодане в «Эль-Мирадоре», дает ей силы на расстоянии.
Наконец, подошел её черед. Помощник режиссера — невысокий человек с лицом, похожим на измятую газету, от которого несло застарелым перегаром, кислым кофе и едким одеколоном, — прохаживался вдоль шеренги. Он двигался быстро, как мясник, выбирающий туши.
— Слишком высокая. Слишком много носа. Слишком... обычная, — его голос был сухим, как треск сучьев.
Когда он остановился перед Лорой, в воздухе повисла тишина. Он прищурился, вглядываясь в её лицо. Лора не улыбнулась. Она смотрела сквозь него, её взгляд был ледяным и неподвижным.
— А ты у нас кто? — хмыкнул он. — Для массовки в «Римских каникулах» нам нужны веселые итальянские девчонки. Солнце, радость, вино! А в тебе... в тебе слишком много драмы, детка. У тебя глаза как у вдовы на похоронах. Ты портишь фон.
— Я могу улыбаться, — холодно ответила Лора.
— Нет, не можешь, — он покачал головой. — У тебя улыбка как у акулы. Ты слишком... «много». Массовка должна быть незаметной, как обои. А ты — как пятно крови на белой стене. Свободна. Следующая!
Мир на мгновение покачнулся. Лора почувствовала, как внутри что-то хрустнуло, но её лицо осталось неподвижным. Она не стала умолять. Она не стала плакать. Она просто развернулась и пошла к выходу через ту самую толпу, которая смотрела на неё с нескрываемым злорадством. На выходе она услышала смех охранника, который пах дешевым табаком и казенным мылом.
Она вернулась в «Серебряную ложку». Смена официантки была её единственным спасением от голода, но теперь запах прогорклого фритюра и пережаренного мяса казался ей запахом её собственного поражения. Она разносила тарелки, а перед глазами стояла Бетси. Пять центов чаевых. Десять центов. Это было ничто. С такой скоростью она никогда не соберет достаточно, чтобы вырвать сестру из рук Сэма.
Вечером в «Эль-Мирадоре» Диди уже вовсю готовилась к выходу в клуб. Комната была залита розовым неоном, который жужжал, как рой злых насекомых. В воздухе стоял удушливый запах лака для волос «Элнетт» и дешевого джина.
— Не взяли, да? — Диди усмехнулась, подкрашивая губы. — Я же говорила тебе, Огайо. Здесь недостаточно быть красивой. Здесь нужно быть удобной. А ты колючая, как кактус.
Лора села на свою кровать, чувствуя, как матрас прогибается под её весом. Она достала из-под подушки фланелевую рубашку и прижала её к лицу. Ткань пахла пылью её старого дома и несбывшимися обещаниями. В ту ночь она не плакала. Она лежала в розовом свете неона и поняла одну важную вещь: если её не пускают через парадную дверь, она найдет способ войти через подвал.
— Я не буду «удобной», — прошептала она в пустоту комнаты. — Я буду необходимой.
Она достала из сумки огрызок карандаша и на обороте меню из закусочной начала писать письмо. Без денег. Без подарков. Только слова, которые были холоднее льда. Она знала, что Сэм может прочитать это, и ей было плевать. Теперь это была не просто борьба за жизнь. Это была война. И если Голливуд не хочет видеть её на экране как актрису, он увидит её как силу, с которой придется считаться.