Глава 16. Липкие будни
После отказа на «Парамаунте» время для Лоры превратилось в бесконечный, серый цикл, где не было места солнцу, только свету тусклых ламп и неоновых вывесок. Работа в «Серебряной ложке» стала её персональным адом. Закусочная пахла прогорклым растительным жиром, горелым мясом и кислым паром, который поднимался от посудомоечной машины. К концу каждой смены Лора чувствовала, как этот запах впитывается в её поры, в волосы, под ногти — она превращалась в часть этой дешевой мебели.
Её руки постоянно были красными от горячей воды и агрессивного мыла. Кожа на пальцах сохла и трескалась, а ногти, которые она так старалась беречь для кастингов, превратились в обрубки. Но Лора не жаловалась. Она двигалась по залу с той самой «алмазной» грацией, которую не смог сломать даже тяжелый поднос. Она научилась не слышать сальных шуток водителей грузовиков и не замечать липких взглядов хозяина, Гуса. Гус часто стоял в дверях подсобки, почесывая свой волосатый живот под грязным фартуком, и его взгляд, пахнущий дешевым табаком и немытым телом, ползал по её спине.
— Ты слишком красивая для этой дыры, детка, — прохрипел он однажды, когда она ставила стопку чистых тарелок. — Давай договоримся: ты будешь чуть ласковее с клиентами, а я накину тебе пару баксов сверху.
Лора медленно повернула к нему голову. В полумраке кухни её глаза сверкнули, как два лезвия.
— Я здесь, чтобы разносить еду, Гус. Не делай ошибку, думая, что можешь купить что-то еще.
Гус сплюнул на грязный пол и ушел, бормоча проклятия, но Лора видела, как он сжимает кулаки. Она знала, что долго здесь не продержится, но выбора не было. Каждую ночь, возвращаясь в «Эль-Мирадор», она заходила на почту и отправляла то немногое, что ей удавалось скопить. Три доллара. Пять. Монеты, пахнущие медью и её собственным отчаянием. Она представляла, как Бетси получает эти письма, как она прячет их от Сэма в той самой щели под половицей, и это давало ей силы дышать.
«Эль-Мирадор» ночью становился еще более тошнотворным. Воздух в холле застаивался, пропитываясь запахами старой извести, пыльных ковров и чьих-то дешевых обедов. Лестница скрипела под её ногами, словно жалуясь на свою старость. Когда Лора заходила в комнату 4С, розовый неон аптеки приветствовал её своим привычным жужжанием. Бззз... вспышка... Бззз... темнота. Диди обычно уже уходила на смену, но в этот четверг она была дома. Она сидела на своей кровати, окруженная горой перьев, блесток и капроновых колготок. В комнате стоял удушливый запах ацетона, лака для волос и тяжелых, пудровых духов, которые Диди выливала на себя литрами. Она выглядела измотанной: под глазами залегли глубокие тени, а её обесцвеченные волосы в розовом свете казались сухой травой.
— Ты выглядишь как смерть, Огайо, — Диди бросила на неё короткий взгляд, не переставая зашивать дырку на корсете. — От тебя несет фритюром за милю. Ты собираешься так провести всю жизнь? Раздавать яичницу неудачникам?
Лора молча села на свою кровать и начала снимать туфли. Ноги гудели так, что казалось, кости вот-вот лопнут. На пятках были кровавые мозоли, прилипшие к чулкам. Она стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть от боли.
— Я делаю то, что должна, — ответила Лора, глядя на неоновый знак. — Чтобы выжить в этом городе, нужно время.
— Время? — Диди горько рассмеялась. — В этом городе время — это валюта, которой у тебя нет. Пока ты моешь тарелки, твоё лицо стареет. Продюсеры не ищут официанток с красными руками, они ищут тех, кто сверкает. А ты... ты гаснешь.
Диди встала и подошла к Лоре. От неё пахло джином и ментоловыми сигаретами. Она наклонилась и приподняла подбородок Лоры своими длинными, алыми когтями.
— Слушай, в субботу у нас в «Мокамбо» освобождается место. Одна из девочек... ну, скажем так, она слишком увлеклась «белым порошком» и больше не может стоять на ногах. Работа не пыльная. Нужно разносить напитки в зале для важных шишек. Чаевые там такие, что ты за ночь заработаешь больше, чем у своего грека за месяц.
Лора замерла. В её голове пронеслись образы: Сэм, его ремень, кожаный диван. Она знала, что такие места, как «Мокамбо», пахнут не только деньгами, но и опасностью. Там закон не действует, там действуют только деньги и власть.
— Я не танцовщица, Диди, — тихо сказала она.
— А я и не зову тебя на сцену. На сцене — мясо. В зале — те, кто этим мясом управляет. Там бывают люди со студий, Лора. Настоящие люди. Режиссеры, агенты. Они приходят туда расслабиться и посмотреть на красивых девочек. А ты — красивая. Даже в этом ужасном жирном фартуке.
Диди отошла к зеркалу и начала подкрашивать губы, делая их неестественно огромными и кровавыми.
— Подумай. Завтра в семь вечера я ухожу. Если захочешь — иди со мной. Надень то своё синее платье... ах да, ты же его испортила. Ладно, я найду тебе что-нибудь из своего гардероба. Только умойся, ради всего святого. Вымой из себя этот Огайо.
Лора осталась одна в розовом свете. Она достала из-под подушки фланелевую рубашку отца и прижала её к груди. Она чувствовала, как внутри неё идет борьба. Одна часть её хотела сбежать обратно, в тихую и понятную нищету, а другая — та самая «алмазная» — понимала, что это её шанс. Первый настоящий шанс войти в мир, где принимаются решения.
Она знала, чем пахнут такие клубы: дорогими сигарами, импортным коньяком и похотью. Это было то же самое, что и в доме Сэма, только обернутое в шелк и бархат. Она уже знала, как выживать в такой среде. Она знала, как сделать свое лицо непроницаемым.
— Шесть лет, Бетси, — прошептала она в темноту. — Я не могу ждать шесть лет.
Она закрыла глаза, и ей показалось, что она уже слышит звуки джаза, перекрывающие жужжание неона. Лора Вейн приняла решение. Она не пойдет в «Мокамбо» как жертва. Она пойдет туда как охотница, которая готова использовать свою красоту как оружие. И если ей придется окунуться в эту грязь, чтобы вытащить сестру — она это сделает.