Глава 17. Сверкающая грязь
Субботний вечер в «Эль-Мирадоре» начался с того, что воздух в комнате 4С стал окончательно непригодным для дыхания. Диди готовилась к выходу с неистовством солдата перед решающей битвой. По всей комнате были разбросаны капроновые чулки с зацепками, пустые флаконы из-под перекиси и облака пудры, которая оседала на языке горьким, меловым привкусом. В нос бил резкий, тошнотворный букет: едкий запах раскаленного металла от щипцов для завивки, спиртовой дух дешевого джина и сладковатая вонь прогорклых румян. Диди, в одном корсете, яростно начесывала свои сожженные волосы, превращая их в подобие золотистого шлема, а неоновый знак аптеки за окном продолжал свое беспощадное: Бззз... розовый... Бззз... тьма.
— Влезай в это, Огайо, и не вздумай дышать слишком глубоко, — бросила Диди, швыряя Лоре сверкающий комок ткани.
Это было платье из черного сатина, расшитое пайетками, которые при каждом движении издавали сухой, змеиный шелест. Оно пахло чужим потом, застарелым табачным дымом и пыльным театральным складом. Когда Лора надела его, она почувствовала, как грубые швы впиваются в кожу, а пайетки царапают плечи. Диди затянула шнуровку на спине так беспощадно, что Лора невольно вскрикнула, чувствуя, как ребра сдавливают легкие. Но в зеркале — в том самом треснувшем зеркале, залитом ядовитым розовым светом — на неё смотрело чудовище невероятной красоты. Диди накрасила ей губы помадой цвета запекшейся крови, которая пахла воском и железом, и густо подвела глаза, превратив их в две бездонные пропасти. Красные, огрубевшие от работы в закусочной руки Лора спрятала под длинными черными перчатками. Теперь она была готова.
Они шли к «Мокамбо» пешком через душные сумерки Голливуда. Город выл сиренами и рычал моторами, а воздух был пропитан запахом бензина, цветущего жасмина и горячего бетона. У входа в клуб стояла очередь из лимузинов, похожих на блестящих черных жуков. Охранник у входа — огромный детина, пахнущий жевательным табаком и казенным сукном, — мазнул по ним безразличным взглядом и пропустил внутрь.
«Мокамбо» ударил по чувствам Лоры тяжелым молотом. Это было место, где роскошь пыталась скрыть гниль, но лишь подчеркивала её. Зал был затянут красным бархатом, который в полумраке казался черным. Воздух здесь был неподвижным и густым, как сироп, пропитанным ароматом дорогих кубинских сигар, импортного бурбона и тяжелых, удушающих духов «Шанель №5». Звуки джаза перекрывались звоном льда в стаканах и громким, фальшивым смехом людей, которые пришли сюда, чтобы не возвращаться в свои пустые дома. Под ногами был ковер, который за годы впитал в себя столько пролитого алкоголя и пепла, что он казался липким даже через подошвы туфель.
Работа Лоры была простой и изнуряющей. Ей вручили тяжелый поднос из фальшивого серебра, который пах металлической чистящей пастой, и отправили лавировать в этом людском море. Она должна была разносить напитки тем, кто сидел в кабинках — в этих темных гнездах, где решались мелкие судьбы и заключались грязные сделки. Каждые несколько минут чья-то потная рука пыталась ухватить её за бедро или скользнуть по спине, и Лора чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота от запаха их сального пота и несвежего дыхания. Но она не дергалась. Она научилась делать свое лицо каменным, а взгляд — таким холодным, что мужчины невольно отдергивали руки, словно обожглись об лед.
— Эй, ледяная королева, плесни еще яда, — прохрипел какой-то продюсер средней руки, от которого несло чесночным соусом и старым коньяком.
Лора ставила бокал на стол с таким тихим и четким стуком, что это казалось выстрелом. Она видела, как Диди извивается на сцене в свете прожекторов, которые пахли паленой изоляцией и озоном, видела, как её соседка улыбается этой толпе, продавая каждый дюйм своей кожи. В «Мокамбо» всё было товаром: музыка, выпивка, женщины. В туалете для персонала пахло хлористым отбеливателем и рвотой, и там Лора на мгновение прислонилась лбом к холодной плитке, пытаясь прийти в себя. В кармане платья лежали первые чаевые — мятые купюры, пахнущие чужой похотью и табаком.
Она работала до четырех утра, пока зал не опустел, оставив после себя лишь горы окурков и пятна на скатертях. Когда они с Диди возвращались домой, солнце уже начинало пробиваться сквозь смог Лос-Анджелеса. Лора чувствовала себя так, словно её протащили через сточную канаву, усыпанную бриллиантами. Она сняла платье, которое за ночь пропиталось всеми запахами клуба, и с отвращением бросила его на стул. Её тело ныло, а душа казалась покрытой тонким слоем жирной копоти.
Она достала из-под подушки фланелевую рубашку отца и уткнулась в неё лицом. Это был единственный способ вспомнить, что где-то существует другой мир, где нет красного бархата и запаха сигар. Но считая заработанные за ночь двадцать долларов — почти две недели работы у грека, — она поняла, что «Мокамбо» был лишь входом в лабиринт. Чтобы вытащить Бетси, ей придется стать частью этой сверкающей грязи. Ей придется научиться дышать этим воздухом, не задыхаясь от тошноты.
— Еще немного, Бетси, — прошептала она, закрывая глаза в сером свете утра. — Еще немного, и мы купим себе новое небо.