Наследие Стали

Свет был первым, что вернулось. Не яркий, а рассеянный, мертвенно-белый, льющийся с потолка. Потом звук — монотонное, навязчивое жужжание, похожее на полёт гигантского металлического шмеля. И только потом — боль. Разлитая, тупая, всепроникающая. Она жила в каждой клетке.

Говард Сильвиал попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно свинцовыми. Когда он наконец заставил их подняться, перед ним поплыло расплывчатое пятно. Оно медленно обретало форму — полированная стальная панель потолка. В её тусклом отражении смотрело на него чужое лицо. Изрезанное сетью свежих шрамов и старых морщин, с тёмными кругами под глазами, в которых плескалась пустота.

Кто...?

Мысль оборвалась, не найдя продолжения. Он не знал, как выглядел он. Это отражение было незнакомцем.

«Когнитивный аудит, — проговорил механический женский голос, ниоткуда и сразу повсюду. — Уровень повреждения гиппокампа: восемьдесят семь процентов. Инициирую протокол экстренной стабилизации личности. Стирание повреждённых нейронных связей».

Стирание. Слово отозвалось ледяным эхом где-то в глубине того, что раньше было его разумом. Он попытался пошевелить рукой. Пальцы дрогнули, слабо, но послушно. Он поднял её перед лицом, разглядывая, как редкий артефакт. Шрамы на костяшках, следы от каких-то давних ожогов на запястье. Чужая рука. Чужое тело.

Дверь отсека открылась с тихим шипением пневматики. В проеме возникла женщина в белом халате, наброшенном поверх серого, тактичного на вид бронежилета. В её руках — планшет, экран которого отбрасывал на её усталое, умное лицо холодное синее сияние.

«Ты пришел в себя, — констатировала она, не выражая ни радости, ни тревоги. Её взгляд был осторожным, оценивающим, как у ветеринара перед клеткой с раненым хищником. — Ты — Агент Сильвер. Наше лучшее орудие. Ты вернулся с задания».

Говард попытался что-то сказать. Горло ответило ему хрипом и болью.

«Задание...» — выдохнул он, и само слово показалось ему пустым, лишенным смысла.

«Оно прошло не по плану, — добавила женщина, которую табличка на груди именовала «Д-р Лера». — Но ты жив. Это главное».

«Орудие... — повторил Говард, и в пустоте его сознания это слово отозвалось тупым, металлическим звоном. — Я... ничего не помню. Даже как... сжать кулак».

Он попытался. Мышцы руки напряглись, дрогнули, но скоординированного движения не вышло. Лишь судорожный спазм. Бессильная ярость, горячая и слепая, волной накатила из ниоткуда. Откуда она взялась, эта ярость, если не было памяти, которой бы гореть?

Камера, куда его вскоре перевели, была похожа на келью монаха-технократа: серая, стерильная, с койкой, стулом и встроенным в стену терминалом. Он сидел, тупо глядя перед собой, пытаясь поймать хоть какой-то обрывок, тень воспоминания. Ничего. Только звенящая тишина внутри.

Шипение открывающейся двери вырвало его из этого ступора. На пороге стоял мужчина. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем темно-сером костюме. На отвороте пиджака — лаконичный шеврон-молния, логотип корпорации SIRIS. Его лицо было маской учтивой, почти отеческой озабоченности, но глаза, холодные и проницательные, сканировали Говарда с бесстрастностью системного диагноста.

«Агент Сильвер. Директор Роу, — представился он, мягко закрывая дверь. Голос был бархатным, убедительным. — Искренне рад видеть вас в сознании. Компания в неоплатном долгу перед вашей преданностью».

«Компания... SIRIS, — медленно произнес Говард, ощупывая новое понятие. — Я работал на вас».

«Работаете, — поправил его Роу, присаживаясь на единственный стул. Он поставил на пол тонкий кожаный портфель. — Ваш контракт бессрочный. А ваши навыки... были незаменимы в нашей борьбе».

«Борьбе?»

«С «БАРС», — пояснил Роу, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, нотка презрения. — Наши вечные соперники. Пока мы, «СИРИС», вели человечество к светлому будущему через технологии, машины и чистый разум, они погрязли в биологических экспериментах. Играют в богов, калеча природу. Они создают мутантов, Агент Сильвер. И один из таких... стал причиной вашего состояния».

Саймон. Имя пришло само, всплыв из темных вод амнезии, как обломок затонувшего корабля. Не образ, не лицо — только имя, обернутое в леденящий страх и острую, почти физическую боль.

«Ваш последний противник, — подтвердил Роу, словно прочитав его мысли. — Саймон. Продукт самых мрачных лабораторий BARS. Его способность... уникальна и отвратительна. Он видит будущее. На три секунды вперед. Этого достаточно, чтобы предугадать любой удар, любой выстрел. Он сломал вас. Но, что интересно... не убил. Почему, как вы думаете?»

Говард закрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь стену в своей голове. Там было не черно, а серо, как экран старого телевизора, захваченного помехами. И вдруг — вспышка. Не изображение. Ощущение. Запах пороха, едкий и горький. Хлюпающая грязь под ногами. Соленый привкус крови и железа на языке. И голос. Чужой, спокойный до ужаса, сказавший что-то... что-то важное.

«Он... что-то сказал, — с трудом выдавил Говард, чувствуя, как голова раскалывается от усилия. — Перед тем, как всё потемнело».

Маска на лице Директора Роу не дрогнула. Но что-то изменилось в атмосфере комнаты. Стало тише, натянутее.

«И что же?» — спросил Роу, и его бархатный голос прозвучал чуть тише, чуть медленнее.

««Спроси... — Говард заставил себя вспомнить, слово за словом. — Спроси про медальон. Про тысяча восемьсот сорок седьмой»».

Наступила тишина. Настолько густая, что в ней можно было услышать тихое жужжание вентиляции. Директор Роу медленно поднялся. Его движения, всегда плавные и точные, сейчас были чуть скованны. Он поправил манжет пиджака, не глядя на Говарда.

«Галлюцинации, — ровно произнес он. — Побочный эффект тяжелого нейронного шока. Их вмешательство в ваше сознание могло породить любые фантомы. Не цепляйтесь за них».

«Отдыхайте, Агент Сильвер. Завтра начнем реабилитацию. Вам нужно восстановить контроль над телом. SIRIS в вас очень нуждается. Мир становится... всё опаснее».

Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Говард остался один. Слова Роу повисли в воздухе, но он не верил им. Слишком резкой была реакция. Слишком очевидной попытка замять вопрос. «Галлюцинации» не заставляют человека с безупречным самоконтролем избегать прямого взгляда.

Медальон. 1847.

Он подошел к терминалу, вмонтированному в стену. Экран погас. Говард протянул руку, все еще дрожащую, и коснулся сенсорной панели. И тут произошло нечто странное. Его пальцы, будто помня свою собственную жизнь, задвигались с непривычной скоростью и уверенностью. Они выписывали на экране сложные команды, комбинации доступа, о которых его сознание и понятия не имело. Это было похоже на мышечную память пианиста, играющего сложнейшую пьесу в слепую.

Экран вспыхнул, предлагая доступ к внутреннему архиву SIRIS. Говард, почти не думая, вбил запрос: «1847. Инцидент. Медальон».

Система зависла на долю секунды. Потом на экране всплыли жирные красные буквы:

ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.
КАТЕГОРИЯ: ИСТОРИЧЕСКИЙ АРХИВ ОСНОВАТЕЛЕЙ.
УРОВЕНЬ ДОПУСКА: ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ ЧЛЕНОВ СОВЕТА ДИРЕКТОРОВ (ФАМИЛИЯ СКРАПП).
ВСЕ ПОПЫТКИ НЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО ДОСТУПА БУДУТ ЗАФИКСИРОВАНЫ И КАРАТЬСЯ.

Скрапп.

Говард откинулся назад, отстраняясь от экрана, который погас, стирая следы его запроса. Сердце билось где-то в горле. Слова Роу о «мутантах BARS» и «технологическом прогрессе SIRIS» теперь звучали как аккуратно разложенные декорации. За ними скрывалось что-то другое. Что-то старое, уходящее корнями в тот туманный рассвет 1847 года. Что-то, связанное с медальоном и фамилией, доступ к которой был величайшей тайной.

Он был орудием. Орудие не должно задавать вопросов. Но в его пустой голове теперь жил один-единственный, настойчивый, как пульсация в висках, вопрос. А в мире, построенном на забытых дуэлях и вековых тайнах, один правильный вопрос может оказаться опаснее любого, самого совершенного оружия.

И где-то в тени, за пределами стерильных стен SIRIS, человек по имени Саймон, видевший на три секунды вперед, возможно, уже знал, что семя было посеяно. И ждал, когда оно прорастет.