Глава 4. Призраки в металле и плоти
Они вошли в другое помещение — более просторное, пахнущее маслом, чистящим средством и… человеческим потом. Здесь были стойки с оружием, столы для чистки. И люди. Двое. Они замолчали, прервав тихую перепалку, и повернулись к вошедшим.
Первый был похож на груду булыжников, обтянутых кожей и тканью. Широкий, приземистый, с квадратной челюстью, покрытой тёмной щетиной. Его маленькие, глубоко посаженные глаза изучали Говарда без дружелюбия, но и без явной враждебности — скорее с любопытством, с каким смотрят на оживший экспонат в музее. В его мощных, изуродованных шрамами лапах он лениво вертел тактический топор, заставляя лезвие ловить свет. На его жилете было выведено маркером: МАКС.
Второй казался его полной противоположностью. Стройный, почти хрупкий на вид, с острыми чертами лица и внимательными, серо-стальными глазами, которые не пропускали ни одной детали. Он молча собирал снайперскую винтовку, и его длинные, тонкие пальцы двигались с хирургической точностью. На его плече красовалась аккуратная нашивка ФЕНИКС.
«Твоя старая команда. Вернее, то, что от неё осталось, — голос Леры прозвучал как похоронный звон. — Макс и Феникс. Они будут помогать с реабилитацией. И присмотрят, чтобы ты снова не вздумал совать нос… куда не следует».
Макс фыркнул, опустив топор на стол с глухим стуком.
«Смотрю, тебя там капитально почистили, Сильвер. До блеска. Совсем не узнаёшь?» — его голос был низким, хриплым, будто просеянным через гравий.
«Узнать?» — эхом отозвался Говард. Внутри не было ничего. Ни вспышки узнавания, ни тепла, ни отторжения. Но было смутное, почти физическое ощущение… правильности. Их присутствие, в отличие от леденящей ауры Каина или скользкой учтивости Роу, не вызывало спазма тревоги. Оно было нейтральным, как мебель в комнате. И от этого становилось ещё страшнее — он должен был их знать, а не чувствовал ничего.
Феникс, не отрываясь от своей винтовки, бросил реплику, не глядя:
«Не грузи его, Макс. Данные ясны. Декогереция на уровне девяноста четырёх процентов. Он — чистый носитель. Но информация, — он наконец поднял глаза, и его взгляд был холодным и аналитическим, — осталась здесь». Он постучал пальцем по своему виску, а затем перенёс его к груди, к области сердца. «Не в сознании, а в рефлексах. В мышечной ностальгии».
Лера тем временем открыла другой кейс — не тот, что с экзотикой, а стандартный, потёртый арсенальный ящик.
«Твоё базовое снаряжение. То, с чего ты начинал. В девяносто втором. Просто. Надёжно. Убийственно».
Она выкладывала предметы на стол с ритуальной медлительностью, и с каждым названием в воздухе, казалось, материализовался призрак.
Пистолет-пулемёт «Ураган-5». Компактный, с раскладным прикладом, весь в мелких ссадинах и потёртостях. «Твой верный ствол на средних дистанциях. Ты бредил, что у него душа есть. Что он стреляет только тогда, когда это действительно нужно. Романтик».
Говард взял его. Пластик был прохладным, шероховатым. Он приложил приклад к плечу. Поза была неудобной, чужой. Но когда он положил палец на спусковую скобу, сустав сам собой занял правильное положение. Щелчок предохранителя прозвучал для его ушей как знакомый, почти родной звук.
Тактический топор «Ворон». Почти точная копия оружия Макса, но более потрёпанная, с зазубринами на лезвии и тёмными пятнами, которые не брало ни одно чистящее средство. «Для тихой работы и грубого взлома. Им ты в девяносто третьем дверь в пражском бункере вскрывал. Семь ударов. Помнишь?»
Он не помнил. Но, сжав рукоять, почувствовал, как ладонь сама находит баланс, как вес оружия становится продолжением руки. Он сделал едва заметное движение запястьем, и топор описал в воздухе короткую, смертоносную дугу. Это было красиво. И от этой красоты стало тошно.
И катана. Не длинная, церемониальная, а короткая, утилитарная, в простых чёрных ножнах без украшений. Лера вынула клинок на четверть. Сталь была матовой, тусклой, будто вобравшей в себя весь свет вокруг. «Клинок «Тишина». Трофей. Отнял у наёмника BARS в переулке за портом в Гонконге. После сказал, что он режет не плоть, а само намерение врага. Высокопарный идиот». Она протянула её, держа за ножны.
Говард взял. Вес был иным, нежели у топора, — лёгким, живым, с идеальным балансом. Он не стал обнажать клинок. Просто обхватил рукоять. Пальцы легли в определённом, единственно верном порядке: мизинец и безымянный сжимали плотно, указательный лишь слегка касался. Это была не поза, а позиция. Тело вздохнуло с облегчением, будто вернулось домой после долгого пути. А разум в ужасе закричал: Что это? Почему я знаю, как это держать?
«Ну что, освежим память?» — провокационно протянул Макс, поднимая свой топор. В его голосе сквозила не злоба, а какое-то грубое оживление. «Или будем тут как болваны стоять?»