Глава 6. Осколки в щелях
Шаги приближались. Тяжёлые, грузные. Рядом с ним опустилось на корточки что-то массивное. Говард, зажмурившись от света, повернул голову. Рядом сидел Макс. Его широкое, изуродованное лицо было странно спокойным.
«Ну что, отдышался, богатырь? — спросил Макс, и в его хриплом голосе не было насмешки, а было что-то похожее на… понимание? — Каин и не таких, как ты, на ноги ставил. Помнишь, как он мне в девяносто пятом все рёбра по одному пересчитал? Думал, помру».
С трибуны, откуда наблюдали за боем, донёсся сухой, отрывистый голос Феникса:
«Зато после этого ты, наконец, научился прикрывать корпус. Считай, прошёл ускоренный курс анатомии за счёт компании».
Макс фыркнул, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Потом он внимательно посмотрел на Говарда.
«Эй, а помнишь, как ты мне все свои носки на полгода вперёд в карты проиграл? На «Объекте-7», в той конуре, что нам под казарму выделили?»
Слова «в карты проигрывать» не принесли с собой образов. Они принесли ощущения. Резкий, неожиданный укол в самом нутре. Тепло. Тупое, навязчивое тепло дешёвой лампы накаливания под низким потолком. Запах. Едкий, сладковатый запах дешёвого табака «Беломор», смешанный с запахом пота и машинного масла. Звук. Скрежет жёсткого пластика фишек по линолеуму стола. И… смех. Грубый, раскатистый, идущий из самой груди смех. Смех Макса.
Говард замер. Он не видел этого. Он чувствовал это всем своим существом. Это было не воспоминание, а тень воспоминания, отпечаток на коже души. И из его пересохшего горла, помимо воли, вырвался хриплый звук, сложившийся в слова:
«Это… это ты тогда… все мои носки выиграл, усатый чёрт… Ты жульничал…»
На полигоне воцарилась тишина. Даже гул систем будто стих. Потом её разорвал короткий, резкий, почти истерический смех Феникса.
«Боже мой! Он вспомнил! Первый восстановленный процент памяти — и он посвящён азартным играм и табачному дыму! Классика! Поздравляю, Макс, ты вошёл в историю!»
Макс не засмеялся. Его каменное лицо медленно расплылось в широкую, некрасивую, но совершенно искреннюю ухмылку. В его маленьких глазах появился тёплый, почти отеческий огонёк.
«А носки-то ты мне так и не вернул, сволочь. Я до сих пор в обиде, считай».
Говард лежал и смотрел на это лицо, на эту ухмылку. И в ледяной пустоте его сознания что-то дрогнуло. Не картина, не история. Осколок. Острый, колючий осколок другой жизни, застрявший в плоти его нынешнего «я». Он принадлежал ему. Это не было знанием, внедрённым SIRIS. Это было его.
С нечеловеческим усилием он приподнялся на локте. Каждый мускул кричал от боли.
«Мы… мы играли в карты?» — спросил он, и его голос звучал хрупко, как у ребёнка, узнающего мир.
«Играли, браток, — кивнул Макс, и его голос потерял всю хриплость, стал тихим, почти мягким. — Каждый вечер, когда была возможность. В той тесной конуре. Феникс тут, — он кивнул на трибуну, — вечно ворчал, что мы мешаем ему спать, а сам подсматривал карты в зеркало. А ты… ты вечно пытался блефовать с парой шестёрок. И вечно прокатывало только один раз из десяти. Но ты не сдавался».
Феникс спустился с трибуны, его движения были бесшумными, как у кошки. Он подошёл и встал рядом, скрестив руки на груди.
«А ещё ты терпеть не мог овсянку по утрам. Говорил, что она на вкус как шпаклёвка. И пел под душем. Ужасно. Что-то оперное, кажется. «Кармен»? Все соседи по этажу стучали по батареям».
Ещё осколки. Бессмысленные, бытовые, смешные. Никакой информации о миссиях, о врагах, о технологии. Просто… детали. Детали жизни. Они падали в пустоту его разума, как капли дождя в бездонный колодец, и где-то в глубине что-то отзывалось тихим, далёким эхом. Это не заполняло пустоту, но обозначало её границы. Раньше он был Никем. Теперь он был Тем, Кто Ненавидел Овсянку и Пел Под Душем. Это было ничто. Но это было его ничто.
Он медленно, превозмогая протестующую боль в каждой мышце, сел. Голова кружилась.
«Значит… я был… другим. До того, как стал… этим?» — он с ненавистью дотронулся до нашивки «Сильвер» на груди.
Макс и Феникс переглянулись. Мгновенное, почти незаметное сообщение прошло между ними. Ухмылка окончательно сошла с лица Макса.
«Был, — просто сказал он. — Не ангелом, конечно. Упрямым, иногда глупым, вечно лезущим на рожон. Но… своим. Нашим».
Макс тяжело поднялся и протянул Говарду руку. Ладонь была огромной, мозолистой, иссечённой шрамами и следами ожогов.
«А теперь давай, вставай. Хватит валяться. Покажу-ка я тебе, как ты на самом деле топором кидать учился. А то посмотрел я на твой бросок — плакать хочется. Прямо как в девяносто втором, когда ты мне им по ноге чуть не угодил».
Говард смотрел на протянутую руку. Она не обещала дружбы. Она не обещала правды. Она обещала только одно — тяжёлую, изматывающую работу. Но это была рука, которая знала его. Пусть даже того, прежнего. Он взял её. Хватка Макса была твёрдой, грубой, но не сокрушающей — точной и, как ни странно, надёжной.
Он встал. Ноги подкосились, но Макс не дал упасть, поддержав за локоть. Боль пронзила всё тело, но теперь она была… другой. Она была не просто наказанием за неудачу. Она была следствием действия. Его действия.
И впервые с того момента, как он открыл глаза в стерильной палате, Говард почувствовал не бездонный ужас пустоты и не слепую ярость беспомощности. Он почувствовал слабое, дрожащее, но реальное ощущение. Что-то вроде точки опоры в центре хаоса. Она была крошечной, построенной на осколках воспоминаний о проигранных носках и плохом пении. Но она была его. И Каин, как всегда, был прав. Там, где есть щели в стене забвения, рано или поздно начинает сочиться правда. А эти двое, эти призраки из его прошлого, похоже, были теми, кто мог указать на эти щели. Или, возможно, расширить их.