Бежать, чтобы остаться

Темно-рубиновое вино переливалось в хрустале, отражая огонь в камине.

"Зачем ты принес мне вино?" — твои губы растянулись в улыбке, но глаза оставались настороженными.

Он остановился перед тобой, на мгновение задержав взгляд на открытом альбоме у тебя на коленях.

— Чтобы ты перестала щуриться, как испуганный котенок, — он протянул бокал, его пальцы на секунду коснулись твоих. — Отец сегодня в отъезде. Можно расслабиться.

— Ты всегда такой... заботливый со всеми пленницами отца? — ты нарочно сделала голос колким.

Марко сел в кресло напротив, развалившись с непринужденностью, которую ты никогда не видела в нем при присутствии дона. Его белая рубашка расстегнулась на две верхние пуговицы, открывая цепочку с маленьким крестиком.

— Только с теми, кто умеет находить альбомы, которые я прятал пять лет, — он с усмешкой откинул голову назад, обнажая горло.

Ты перевернула страницу альбома. На фотографии Любовь Висконти стояла у рояля, ее пальцы замерли над клавишами.

— Она играла?

— Как ангел, — он прикрыл глаза. В свете огня его профиль казался вырезанным из темного мрамора — резкие скулы, сильная линия подбородка, едва заметный шрам над бровью. — И пела. Голосом, от которого мурашки бежали по коже.

Ты почувствовала странный укол ревности.

— И умерла из-за этого?

Марко резко открыл глаза.

— Она умерла, потому что осмелилась улыбаться другому мужчине. Всего один раз. На каком-то глупом приеме.

Он опрокинул бокал одним глотком.

— Отец не терпит, когда его вещи улыбаются не ему.

Ты инстинктивно потрогала колье на шее — сегодня на тебе было простое серебряное украшение, вчерашний подарок Марко.

— Почему ты показываешь мне это?

Он наклонился вперед, его локти уперлись в колени.

— Потому что через месяц будет годовщина ее смерти. И он... — Марко замялся, впервые за вечер выглядев неуверенным, — он всегда становится опасным в эти дни.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Ты говоришь, будто я уже мертва, — прошептала ты.

Марко внезапно встал, подошел к тебе и опустился на колени перед креслом. Его руки легли на подлокотники, загораживая тебе путь к отступлению.

— Ты жива. И я сделаю все, чтобы это осталось так.

Его дыхание пахло вином и чем-то горьким — может, полынью, может, гневом.

Ты подняла руку, неосознанно коснувшись его шрама.

— А кто сделал это?

Он схватил твою ладонь, прижал к губам, пряча взгляд.

— Тот, кто не хотел, чтобы я стал мягким.

В библиотеке стало тихо настолько, что ты слышала, как бьется твое сердце.

— Почему ты...

— Потому что ты играешь лучше нее, — он прервал тебя, его глаза горели. — И я не позволю ему сломать еще один прекрасный инструмент.

Свеча на столе дрожала, отбрасывая неровные тени по его лицу — то подчеркивая резкую линию скулы, то пряча глаза во тьме. Твой палец, будто сам по себе, скользнул по его щеке, ощущая легкую щетину, затем — провёл по шраму над бровью, такому неожиданно гладкому под подушечкой пальца.

Ты осознала, что делаешь, лишь когда он замер, перестав дышать.

— И-извини! — ты рванула руку назад, будто обожглась, сердце вдруг застучало так громко, что, казалось, его слышно в тишине библиотеки.

Марко не отстранился. Не схватил тебя за запястье, как делал дон. Он лишь медленно выдохнул, и в его глазах, поймавших отблеск пламени, мелькнуло что-то неуловимое.

— Ты боишься, что я ударю тебя? — его голос был тише шелеста страниц в альбоме на твоих коленях.

Ты не ответила, сжимая пальцы в складках платья.

— Я не отец, — он наклонился чуть ближе, и свеча осветила его лицо полностью — усталое, с тёмными кругами под глазами, но без и тени злости. — И никогда не подниму на тебя руку. Даже если...

Он запнулся, вдруг отводя взгляд.

— Даже если что?

— Даже если ты сама попросишь, — он усмехнулся, но в шутке была горечь.

За окном завыл ветер, заставив пламя свечи дрогнуть. На мгновение в библиотеке стало темно, и ты почувствовала, как его пальцы находят твою руку в темноте — осторожно, будто давая выбор: отдернуть или оставить.

Ты не отдернула.

— Почему? — прошептала ты.

— Потому что... — его большой палец провёл по твоим костяшкам, «один-два-три-четыре», словно пересчитывая клавиши, — ...я видел, как ломают людей.

Ты перевернула ладонь, позволив ему сплести пальцы с твоими.

— А ты? Ты сломан?

Свеча догорала, удлиняя тени.

— Мы все немного сломаны, — он поднял ваши соединённые руки, коснулся твоими пальцами своего шрама.

Ты почувствовала под подушечками грубую ткань старой раны.

— И... ты позволяешь себе слабость?

Он внезапно улыбнулся — по-настоящему, впервые за все эти месяцы:

— Только с тобой.

И тогда, в последних всполохах пламени, ты осмелилась снова прикоснуться к его лицу. На этот раз — не случайно.

А он, вместо того чтобы отстраниться, наклонился так близко, что его дыхание смешалось с твоим.

— Я не боюсь, — солгала ты.

— Знаю, — он прикрыл глаза, позволяя твоим пальцам исследовать его ресницы, брови, линию губ. — И это моя любимая твоя ложь.

Свеча погасла.

Но в темноте его рука так и не отпустила твою.

в тишине раздался твой голос:

— Марко.. ты красивый.. и наследник.. неужели отец не ищет тебе выгодную партию?

Твои слова повисли в темноте, будто капли дождя на оконном стекле. Ты почувствовала, как его пальцы внезапно напряглись, сплетенные с твоими.

— "Он ищет", — голос Марко прозвучал резко, как щелчок предохранителя. — "Но я не собака, чтобы прыгать через обруч по его команде".

Ты не ожидала такой ярости. Его рука стала горячей, ладонь — влажной. Ты попыталась отстраниться, но он не отпустил, а напротив — притянул твою руку к своей груди, где под тонкой тканью рубашки бешено стучало сердце.

— "Ты чувствуешь это?" — он дышал тяжело, будто пробежал километр. — "Вот что со мной происходит, когда я слышу о его "выгодных партиях"".

Ты осторожно провела ладонью по его груди, ощущая каждый мускул, каждую неровность через ткань.

— "Кто она?" — прошептала ты.

Он замер.

— "Дочь нашего врага. Красивая. Умная. И абсолютно бездушная".

Ты почувствовала, как его пальцы начинают выписывать круги на твоей ладони — нервные, неровные.

— "Отец считает, что это идеальный союз. Склеит два клана. Прекратит войну".

Твои пальцы сами собой сжались сильнее.

— "А ты?"

Он внезапно развернул твою руку и прижал губы к запястью — горячий, влажный поцелуй прямо над пульсом.

— "Я считаю, что есть вещи важнее выгоды".

Свеча давно погасла, но твои глаза уже привыкли к темноте. Ты видела, как его ресницы сомкнулись, как капли пота блестят на шее.

— "Например?"

Он поднял голову. В темноте его глаза казались абсолютно черными.

— "Например, девушка, которая не боится прикоснуться к моим шрамам".

Ты почувствовала, как его рука скользит по твоей шее, пальцы запутываются в волосах.

— "Девушка, которая..."

Где-то в доме хлопнула дверь.

Он мгновенно отпрянул, но не отпустил твою руку.

— "Скоро все изменится", — прошептал он так тихо, что ты едва расслышала. — "Я не позволю ему сломать еще одну жизнь".

Ты хотела спросить, что он имеет в виду, но он уже встал, подтягивая тебя за собой.

— "Иди. Пока не вернулись слуги".

У двери он внезапно развернулся и прижал тебя к стене, его тело было горячим даже через одежду.

— "И да..." — его губы коснулись твоего уха. — "Ты тоже красивая. Невероятно".

И он исчез в темноте коридора, оставив тебя с дрожащими коленями, распухшими губами и миллионом вопросов.

Но главное — с твердой уверенностью, что в этом доме появился кто-то, кто готов сражаться за тебя.

Даже если эта битва будет стоить ему наследства.

Или жизни.

А на следующей странице альбома, которую ты не успела перевернуть, осталась фотография — молодой Марко, стоящий рядом с матерью у рояля.

И выражение его лица, полное обожания, которое он больше никогда не позволял себе при отце.