Бежать, чтобы остаться

Темные коридоры особняка, обычно такие пугающие, сейчас казались лишь размытым фоном. Ты бежала, спотыкаясь о складки ковра, цепляясь ладонями за стены, но не для того, чтобы найти опору — просто тело отказывалось верить, что можно удержать столько чувств, не прикоснувшись к чему-то реальному.

Влюбилась.

Слова крутились в голове, как сухие листья под осенним ветром. Глупо. Опасно. Невозможно.
Но сердце, выпрыгивающее из груди, не слушало доводов разума.

Ты замерла у окна на лестничной площадке, прижав ладонь к разгоряченной щеке. Луна освещала двор, где два охранника курили, не подозревая, что за ними наблюдают.

Какая разница, что он наследник?

Какая разница, что ты пленница?

Какая разница, что за эту дерзость можно поплатиться жизнью?

Ты прикусила губу, вспоминая, как его ресницы дрожали, когда твои пальцы коснулись их. Как его дыхание сбилось, будто он пробежал километр, хотя всего лишь сидел на коленях перед тобой.

Дверь в твою комнату захлопнулась слишком громко. Ты прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Колени подкашивались, но внутри бушевал странный восторг — будто ты нашла в темноте спички, когда все уже смирились с отключением света.

В зеркале напротив отражалась девушка с растрепанными волосами, раскрасневшимися щеками и... улыбкой. Ты не улыбалась вот так с тех пор, как попала сюда.

— Глупо, — прошептала ты своему отражению.

Но зеркало не соврало — твои глаза светились.

Ты подползла к кровати и зарылась лицом в подушки, пытаясь заглушить смешок.

Он назвал тебя красивой.

Он держал твою руку у своего сердца.

Он ненавидит "выгодные партии" так же сильно, как ты ненавидишь свое колье-ошейник.

Ты перевернулась на спину, уставившись в потолок.

— Что теперь? — спросила ты у темноты.

Темнота не ответила.

Но где-то в доме, за несколькими стенами, был он. Тот, кто видел в тебе не собственность, не призрак умершей матери, не "жемчужину в коллекции".

Тот, кто, возможно, чувствовал то же самое.

Ты закрыла глаза, и перед ними снова возник его образ — сжатые челюсти, когда он говорил об отце; дрожь в руках, когда ты коснулась его шрама; тепло его губ на твоем запястье...

Завтра.

Завтра ты увидишь его снова.

И, возможно, в его глазах ты найдешь ответ на вопрос, который боялась задать вслух.

А пока... пока ты просто лежала, прижимая к груди подушку, и думала о том, что даже в золотой клетке можно найти что-то настоящее.

Даже если это "настоящее" — сын тюремщика.

Даже если завтра все изменится.

Потому что сегодня...

Сегодня ты влюбилась.

И это было страшнее и прекраснее, чем все, что происходило с тобой раньше.

Утро после той ночи в библиотеке началось с того, что ты почти разбила чашку, роняя её от неловкости, когда он вошёл в столовую. Марко выглядел как всегда — безупречно одетый, с чуть влажными от душа волосами, но сегодня каждая деталь в нём будто светилась по-новому:

Ты смотрела на его руки, которыми он положил салфетку на коленях — те самые руки, что вчера дрожали, сжимая твои пальцы.

Вот Марко наклонился, и ресницы спрятали темные глаза. Вчера твой палец касался его скул так осторожно, будто они были сделаны из тончайшего стекла.

Дон что-то говорил о предстоящей встрече с партнёрами, но его голос тонул в гуле твоего бешеного сердцебиения.

Первый раз ты посмотрела на Марко дольше положенного, когда он наливал себе апельсиновый сок. Капли конденсата стекали по стеклянному кувшину, а ты следила, как двигаются его предплечья под закатанными рукавами рубашки.

Он заметил.

Не повернул головы, но уголок его рта дёрнулся — почти неуловимо. Будто поймал твой взгляд кожей.

Второй раз — когда он неожиданно поднял глаза и поймал тебя на том, что ты разглядываешь шрам на его шее. Вчера в темноте он казался серебристым. Сейчас — золотистым от утреннего солнца.

— Что-то не так? — спросил он нейтрально, но в его глазах плавала искорка — то ли вызова, то ли обещания.

Ты покачала головой, чувствуя, как жар поднимается к щекам.

— Нет, просто... задумалась.

Дон отложил вилку, изучающе посмотрев на вас обоих.

— О чём?

— О музыке, — быстро солгала ты. — Я разучиваю новую пьесу.

— А ты? — дон повернулся к сыну. — Тоже о «музыке» задумался?

Марко медленно вытер губы салфеткой.

— Я думаю о том, что пора менять замки в библиотеке. Слишком много... интересующихся там в последнее время.

Его нога под столом неожиданно коснулась твоей — на секунду, легче, чем падает перо. Но этого хватило, чтобы твоё колено дёрнулось, и ты едва не опрокинула стакан.

Дон что-то пробормотал насчёт «глупых девчонок» и вернулся к завтраку.

А Марко...

Марко улыбнулся.

Настоящей, не фальшивой улыбкой, от которой в его глазах появились лучики морщинок. Только ты видела это — потому что в тот же миг он наклонился за упавшей салфеткой, скрывая лицо от отца.

Когда он выпрямился, маска снова была на месте.

Но теперь-то ты знала.

Знала, что под ней скрывается.

Знала, что он видит.

И — что самое страшное — отвечает на твои взгляды.

---

После завтрака ты поймала его в коридоре — случайно-неслучайно.

— Ты играешь с огнём, — он прошептал, проходя мимо, даже не поворачивая головы.

— А ты? — ты едва слышно засмеялась.

Он остановился, сделал вид, что поправляет часы на запястье.

— Я живу в огне. Разница.

И ушёл, оставив тебя стоять с трясущимися руками и дурацкой улыбкой, которую невозможно стереть.

Потому что это и есть влюблённость — когда даже предупреждение звучит как обещание.
Когда каждый взгляд — это тайный договор.

И когда сын твоего тюремщика вдруг становится единственным, кто действительно видит тебя.

Даже если за это придётся платить.

---

Половица скрипнула так громко, что ты замерла, будто совершила нечто непростительное. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы вцепились в подол ночной рубашки — тонкой, единственной. Ты не стала переодеваться и уже сомневалась, стоило ли творить всю эту авантюру.

Три стука. Коротких, едва слышных.

— Входите, — раздался из-за двери его голос, ровный, будто он ждал. Ты толкнула дверь, и она со скрипом поддалась.

Марко сидел за письменным столом, в луче настольной лампы, с папкой документов в руках. Его рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы, открывая цепочку с тем же маленьким крестиком, что ты видела в библиотеке.

— Геля… — его глаза расширились, когда он увидел тебя, а губы сложились в немое ругательство. — Ты с ума сошла?

Ты замерла на пороге, внезапно осознавая всю безумность своего поступка и стыдливо краснея.

— Я… — голос дрогнул, и ты не знала, что сказать. Что не могла уснуть? Что все в доме, кроме него, казались тенями? Что после вчерашнего ты больше не могла дышать в одиночестве?

Марко резко встал, отодвинув стул.

— Если тебя заметят…

— Меня не заметят, — прошептала ты, делая шаг внутрь.

Он замер, будто не решаясь подойти ближе. Его взгляд скользнул по твоей фигуре — от босых ног до растрепанных волос, — и ты почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Ты вообще понимаешь, что будет, если отец узнает? — его голос звучал хрипло, почти зло, но в глазах читалось что-то другое.

Ты кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты… — он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него эмоции. — Боже, ты действительно сошла с ума.

Но он не выгнал тебя.

Не поднял голос.

Не схватил за руку и не вытолкнул обратно в коридор.

Вместо этого он медленно подошел к двери, запер ее на ключ и повернулся к тебе.

— Ты уверена, что хочешь быть здесь? — его вопрос повис в воздухе, тяжелый, как предупреждение.

Ты посмотрела ему прямо в глаза.

— Да.

Он замер на мгновение, будто взвешивая последствия. Потом его рука потянулась к твоей — медленно, давая тебе время отступить.

Но ты не отступила.

Его пальцы обхватили твои, горячие и шершавые от старых шрамов.

— Тогда оставайся, — он прошептал так тихо, что ты едва расслышала. — Но только до рассвета.

И в этот момент ты поняла: он тоже боялся.
Не за себя — за тебя.

И это делало его еще красивее.

Ты сделала шаг ближе, и он не отстранился.

За окном шел дождь, стуча по стеклу, словно напоминая, что мир за этими стенами все еще существует.

Ты удивленно проговорила, позволяя усмешке появиться на своих губах:

— Я думала вообще уйти обратно сегодня ночью.. а ты говоришь, до рассвета.. кто тут еще с ума сошел?

Ты сама не знала, когда успела (неужели за вчера?) настолько довериться, открыться и почувствовать себя в безопасности, что даже толкнула сына мафии.. в шутку, но все же надо было иметь смелость.
Но сейчас, в этой комнате, в этом молчании, в его тепле рядом — ничего больше не имело значения.

Только он.
Только ты.

И этот безумный, опасный, прекрасный момент, который мог стоить вам обоим всего.

Твой толчок заставил его слегка отшатнуться, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое — то ли ярость, то ли восторг.

— Ты... — он схватил твою руку, ещё не решаясь притянуть тебя ближе, но уже не отпуская. — Ты вообще понимаешь, что если бы кто-то другой так сделал, я бы уже...

— Что? — ты нарочно наклонилась ближе, чувствуя, как его дыхание становится прерывистым. — Пристрелил? Задушил? Выбросил бы в окно?

Его пальцы сжали твоё запястье чуть сильнее — не больно, но так, чтобы ты почувствовала его силу.

— Я бы просто вышел из комнаты, — он внезапно ухмыльнулся, и в этом выражении было столько Марко, настоящего, не того, что носит маску наследника, что у тебя перехватило дыхание. — Но с тобой...

Он не договорил. Вместо этого его свободная рука поднялась к твоему лицу, пальцы едва коснулись виска, сдвигая прядь волос за ухо.

— С тобой я, кажется, готов на любое безумие.

Ты засмеялась — тихо, как воровка, но это был самый искренний звук за все месяцы в этом доме.

— Вот видишь, а говорил, что я сошла с ума.

— Мы оба, — он наконец притянул тебя ближе, так что твои босые ноги встали на его туфли. — Но это не значит, что мы можем рисковать.

Его губы были так близко, что ты чувствовала их тепло.

— Значит, никаких ночных визитов? — ты сделала вид, что надулась, но не отстранилась.

— Значит, никаких следов, — он провёл пальцем по твоей шее — Никаких свидетелей. И никаких...

Ты перебила его, поднявшись на цыпочки:

— Обещаний, которые ты не сможешь сдержать?

Он замер, его глаза стали тёмными, как ночь за окном.

— Я не привык обещать, — прошептал он. — Но для тебя...

Его слова потерялись, когда твои губы коснулись его — лёгкие, неуверенные, больше вопрос, чем утверждение.

Он ответил не сразу. Сначала его руки опустились на твои бёдра. Потом его пальцы уже впились в твои волосы, откинув голову назад, чтобы он мог посмотреть на тебя — как будто хотел запомнить каждую деталь.

— Ты уверена? — его голос звучал хрипло, будто он бежал километры.

Ты ответила без слов, снова прикоснувшись к его губам.

И на этот раз он не сдерживался.

Его поцелуй был огнём, молитвой и бунтом одновременно. Ты чувствовала, как дрожат его руки — не от страха, а от того, что он едва сдерживается, чтобы не прижать тешь к стене, не оставить следов, не забыться полностью.

Когда вы наконец разошлись, его лоб упёрся в твой, дыхание сбивчивое, неровное.

— Рассвет, — прошептал он. — Ты уйдёшь до рассвета.

— А потом?

— Потом... он закрыл глаза, будто представляя что-то. — Потом я найду способ быть с тобой не только в темноте.

Ты знала, что это невозможно.

Знала, что за этим последует война.

Но в эту секунду, с его губами, всё ещё обжигающими твои, с его руками, которые не хотели отпускать, ты поверила.

Поверила в безумие.

В невозможное.

В него.

Его взгляд упал на тебя, как внезапный луч прожектора, высвечивающий все детали, которые в темноте казались не такими очевидными. Глаза Марко расширились, когда он наконец увПолупрозрачная ткань ночнушки, прилипшая к коже после бега по холодным коридорам. Очертания тела, которые теперь, при свете лампы, невозможно было игнорировать.

— Ты ничего другого не нашла, чтобы надеть? — его голос стал резким, но не от злости, а от чего-то другого — от внезапного осознания, насколько вы оба перешли грань. — Ангелина, ты знаешь...

— Да, я знаю, что будет, если нас спалят в таком виде... — ты поежилась, скрестив руки на груди, внезапно ощутив всю уязвимость момента. — Прости... я так торопилась к тебе...

Он резко развернулся, его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. Ты видела, как его пальцы сжались в кулаки на мгновение, прежде чем он направился к гардеробной — быстрыми, раздражёнными шагами.

Шум передвигаемых вещей, звон вешалок — и через минуту большой тёмно-серый свитер прилетел прямо в тебя, мягко ударившись о грудь.

— Надевай.

Ты подняла свитер, ощущая ткань — толстую, шершавую, пахнущую им. Он был огромным, бесформенным, и в этом было что-то невероятно уютное.

— Ты серьёзно? — ты подняла на него глаза, всё ещё стоя в центре комнаты, скомканный свитер в руках.

— Ангелина, — он произнёс твоё имя так, будто это было ругательство и молитва одновременно. — Если ты сейчас не наденешь это, я не отвечаю за последствия.

Его голос звучал хрипло, почти зверино, и впервые за этот вечер ты действительно испугалась — не последствий, не дона, не наказания — а его. Того, что он мог потерять контроль. Того, что ты могла заставить его это сделать.

Ты натянула свитер. Он был таким большим, что спускался почти до середины бёдер, а рукава закрывали твои пальцы. Ты уткнулась лицом в воротник, вдыхая запах — древесину, дорогой одеколон, что-то неуловимо его.

— Лучше? — ты сделала шаг к нему, но он отступил, будто ты была огнём.

— Нет.

— Почему?

— Потому что теперь ты пахнешь мной, — он провёл рукой по лицу, сжав челюсть. — И это... хуже.

Ты замерла, понимая, что он прав. Если кто-то учует его запах на тебе...

— Тогда что? Снять? — ты сделала вид, что тянёшься к подолу, и он резко шагнул вперёд, хватая тебя за запястья.

— Не смей.

Вы застыли так, в паре сантиметров друг от друга, его дыхание горячее на твоих губах.

— Я не хочу, чтобы кто-то ещё видел тебя такой, — прошептал он. — Никогда.

Ты знала, что это невозможно. Знала, что завтра, возможно, придётся надеть одно из тех откровенных платьев, что выбирал дон. Знала, что этот свитер — всего лишь временное убежище.

Но в эту секунду, с его руками на твоих запястьях, с его глазами, горящими в полумраке, ты позволила себе поверить.

— Тогда придумай, как этого избежать, — ты встала на цыпочки, чтобы прошептать ему на губы. — Потому что я не собираюсь прятаться вечно.

Он зарычал — буквально, низко, где-то в груди — и притянул тебя ближе, так что свитер смялся между вами.

— Чёрт возьми, Ангелина...

Но ты так и не узнала, что он хотел сказать, потому что в этот момент где-то в доме хлопнула дверь.

Вы замерли, как олени на шуме выстрела.

— Уходи, — он отпустил тебя, резко развернувшись к двери. — Сейчас же.

Ты кивнула, уже направляясь к выходу, но он вдруг догнал тебя, прижал к стене возле двери и прошептал в самое ухо:

— И сохрани этот свитер. Напомнишь мне, что у меня есть ради чего бороться.

И прежде чем ты успела ответить, он открыл дверь и вытолкнул тебя в коридор — с таким видом, будто ты была очередной надоедливой служанкой, принесшей бумаги не вовремя.

Ты бежала обратно по тёмным коридорам, закутавшись в его запах, с мыслью, которая не давала покоя:

Он назвал это "бороться".

А значит, война уже началась.

И ты больше не была в ней одна.