Одиночество
Ведь каждый из нас по-своему одинок. Мы запираемся в городах, запираемся в комнатах. Запираемся наедине с собой. Обвешиваем себя словами и улыбками, вздрагиваем при упоминании нашего имени. Подолгу смотрим на себя в тишине, освещаемой тусклой лампой ночного неба.
За окнами мелькают фары машин, слышны крики птиц и звук волочащейся по асфальту картонки. А мы сидим на кровати и всматриваемся в ладони. Мы сидим на собственном дне рождении и всматриваемся в ладони. Мы сидим в оживлённом кафе, мимо нас кто-то проплывает сквозь искрящийся свет, а мы всё всматриваемся. Всматриваемся. Подолгу обращаем взгляд во внутрь нас самих. И если бы мы были не одиноки, если бы нас по-настоящему окружали люди, они бы вырвали нас из застывшего погружения, окликнули нас, похлопали по плечу. Но никто нас не останавливает, и мы растекаемся по стулу сине-тёмной послезакатной печалью, плавимся и забрызгиваем своими каплями других. Люди оттирают их в омерзении, сдерживая ярость, но не кричат, а лишь вежливо повышают голос:
— Послушай, если ты снова себе что-то придумал, хотя бы постарайся не затрагивать других.
И оттирают, трут и трут свою кожу, как будто они никогда не распадались на куски и составные части в присутствии других людей. Как будто они не знают, что это такое – рвущие лёгкие, царапающие глотку слова, которым ты не позволяешь окраситься в звук, стать слышимыми.
А ты сидишь и смотришь на изрезанные шрамами ладони, которые покрываются сетью фиолетовых вен, и думаешь, почему одинокие люди так усердно пытаются скрыть своё одиночество? Почему они, сами не раз испытавшие это, отмахиваются, уходят от ответа, прячут глаза? Ведь в этом нет ничего постыдного. И если бы было больше одиноких людей, которые признаю́т, что они, как и ты, день ото дня сверлят глазами свою плоть, что они так же сидят одни в полутёмной комнате на застеленной кровати — тогда, быть может, и одиночества было бы меньше.
Ведь раненый всегда поможет раненому? Так я думал, пока не примкнул к одиноким. Здесь каждый одинаково ранен, и каждый скрывает эту рану, укутывает поплотнее и молчит. И почему бы, спрашивается, не дотронуться до утонувшего в себе человека? Не улыбнуться ему, не сказать, что это — нормально?
Нет. Ведь тогда ты признаешь, что и ты несёшь ту же рану. А так в мире одиноких не принято.
Вот и остаётся — извиняться и что-то мямлить, нести человеку, на которого попали капли твоей печали, белую мягкую салфетку.
И зачем это всё? Для кого?