Вивьен
•прошлое
ДЕСЯТЬЮ МЕСЯЦАМИ РАНЕЕ
— Джулия, они просто потрясающие.
Я отрываюсь от шитья и вижу, что Карли изучает около дюжины черно-белых фотографий, разложенных на столе перед Джулией. Мы находимся в почти пустой общей комнате в субботний день, пытаясь добиться прогресса в наших проектах по истории искусств. Задание касается истории местного Хенсона, и я глубоко погружена в муки воссоздания платья дебютантки с бисером, которое носила Сесилия Хенсон в 1921 году. Ее портрет в этом платье висит у главного входа в университет. Я изучила картину и нашла чертежи платья, которое было разработано специально для нее, в университетских архивах.
Карли рисует карту Хенсона, каким он был в 1900 году, а Джулия фотографирует сады в Хенсоне, которые были впервые посажены в конце девятнадцатого и начале двадцатого века.
Джулия размещает одну из своих фотографий рядом с распечаткой гораздо более старой фотографии.
— Я оставлю свои фотографии рядом с этими из прошлого, чтобы люди могли увидеть, насколько изменились сады. Или не изменились.
— Это будет прекрасно, — говорю я ей, осторожно пришивая серебряную бусинку к лифу платья Сесилии и завязывая нить.
— Знаете, чей сад мне бы очень хотелось сфотографировать? — спрашивает Джулия с озорной улыбкой.
— Даже не произноси его имени, — говорит Карли, сразу понимая.
— Почему, он появится и убьет нас всех? Ти́ран Мерсер — всего лишь человек, и я слышала, что его сад прекрасен.
Красивый и смертоносный, если слухи правдивы. Видимо, Ти́ран любит запирать людей в лабиринте своего сада и охотиться на них ради развлечения.
— Да, но не очень старый, потому что он сам его там сделал так что для твоего проекта это не годится, — говорю я ей, взглянув на время на телефоне.
— Мне пора. Я сказала папе и Саманте, что буду дома к ужину.
Я убираю шитье и говорю Карли и Джулии, что вернусь позже, затем, взяв сумку с пальтом, выхожу из общежития через территорию университета. До моего дома всего пятнадцать минут ходьбы.
Холодный ветер ерошит мои волосы, пока я иду по улице. Температура прохладная, но небо ясное, и это тот зимний полдень, который делает тяжелое, невидимое бремя жизни легче. По крайней мере, на некоторое время.
Я кутаюсь в пальто, предвкушая вечер с папой, Самантой и моим младшим братом Барлоу. Он родился шесть месяцев назад, и он самый очаровательный ребенок, который когда-либо существовал. В моей сумке лежит детский комбинезон, который я сама сшила для Барлоу. Он сделан из пушистого белого хлопка и весь разрисован маленькими желтыми уточками. Я не могу дождаться, когда одену его в него перед сном и положу в кроватку. Одна только его картина заставляет меня чувствовать счастье и тепло.
Когда я добираюсь до дома, где живут папа и Саманта, который был моим собственным домом в течение четырех лет, пока я не переехала в общежитие в Хенсоне, я напоминаю себе, что Барлоу, возможно, дремлет. Я вхожу тихо, а не распахиваю дверь и не кричу: «Это я».
Когда я оставляю сумку на диване и снимаю пальто, то слышу голоса, доносящиеся из коридора. Папы, Саманты и еще одного мужчины. С дрожью в голосе я думаю, не Лукас ли это. Я давно его не видела, но подозреваю, что он все еще иногда заходит. От его вида все шрамы на моих ребрах болят, и мне хочется добавить еще.
У говорящего мужчины голос ниже, чем у Лукаса, и я его не узнаю.
Внезапно Саманта вскрикивает, пронзительно и со слезами на глазах.
— Чего вы от нас хотите?
Я замираю, всего в нескольких футах от вешалки. Я никогда не слышала, чтобы Саманта звучала так напуганно. Кто в нашем доме?
Я вхожу в тень около вешалки и осторожно выглядываю из-за нее. Отсюда я могу видеть кухню. Папа стоит у деревянного стола, держа половник, как будто он помешивал суп. Саманта стоит позади него у раковины, сжимая его для поддержки. Оба они широко раскрытыми от страха глазами смотрят на мужчину в черном костюме. Поразительно высокий, мускулистый мужчина с широкими плечами, длинными ногами и большими ступнями в стильных кожаных туфлях. Его тонкие светлые волосы драматически зачесаны назад с его угловатого лица, открывая холодные глаза, злобные брови и резкие красивые черты. На его губах играет легкая ухмылка, как будто он знает, что одно его присутствие на этой пригородной кухне чертовски пугает моего отца и мачеху.
Он это знает.
И ему это нравится.
Я видела его только один раз, много лет назад, но я точно знаю, кто этот человек. Все в Хенсоне знают этого человека.
Ти́ран Мерсер.
Официально он владелец клуба и бизнесмен, но неофициально? В Хенсоне нет ни одного убийства, нападения, ограбления, незаконного игорного дома или мошеннической схемы, которые, по слухам, не были бы как-то связаны с ним. Он правит темными, сырыми местами этого городского подполья. Так что же он делает на нашей кухне?
Барлоу сидит в своем высоком стульчике, его большие детские голубые глаза невинно смотрят на Ти́рана, не понимая, что он смотрит на убийцу. К ужасу папы и Саманты, и моему, Ти́ран поднимает татуированную руку и проводит указательным пальцем по пухлой щеке Барлоу.
— Такой красивый ребенок. Ты, должно быть, так гордишься.
Я почти кричу: «Не трогай его!», но вовремя останавливаюсь. Мне нужно вызвать полицию, прежде чем Ти́ран поймет, что я здесь. Я бросаю взгляд на диван, где оставила сумку.
— Уходи, или мы вызовем полицию, — говорит ему Саманта дрожащим голосом.
Ти́ран смеется.
— Будьте моим гостем, миссис Стоун, но если вы это сделаете, ваши родители в следующий раз вызовут похоронное бюро. Для вашего мужа, для вас и для вашего ребенка.
Я вздрагиваю и забываю о попытках достать телефон из сумки.
— Ты не причинишь вреда ребенку, — в ужасе шепчет Саманта.
Ти́ран делает вид, что озадачен, и указывает на Барлоу.
— Этому ребенку? — Он поднимает Барлоу со своего высокого стульчика и усаживает его на свое бедро, пока Саманта в ужасе закрывает рот рукой. Ти́ран улыбается Барлоу, обнажая крепкие белые зубы, и у меня мурашки по коже.
— Какой он милый маленький мужчина. Как думаешь, сложно ли такому, как я, причинить боль ребенку? Я никогда раньше не пробовал. Всё когда-нибудь бывает в первый раз.
Саманта кричит и бросается к Барлоу обеими руками, но папа удерживает ее. Она падает на колени, рыдая, и Ти́ран смотрит на нее с этой жестокой, насмешливой улыбкой на лице.
— Младенцы такие беззащитные, не правда ли? Смотри, он мне уже доверяет. — Ти́ран шевелит татуированным указательным пальцем у щеки Барлоу, а Барлоу обхватывает его своей пухлой детской ручкой и завороженно смотрит на чернила.
Мне приходится прикрывать рот обеими руками, чтобы не разрыдаться.
— Оуэн, сделай что-нибудь, — кричит Саманта.
Папа открывает и закрывает рот, а когда он говорит, его голос льстивый.
— Пожалуйста. Чего вы от нас хотите?
Ти́ран перестает улыбаться, и в комнате становится еще холоднее.
— Чего, по-твоему, я хочу?
— У меня нет денег.
О, нет, не Ти́ран тоже. В прошлом папа был должен деньги банкам, кредиторам, своей семье, разным друзьям, но влезть в долги такому опасному преступнику, как этот человек? О чем думал папа? Он, вероятно, вообще не думал и был в одном из своих запоев. Я думала, что с новым ребенком и семьей, которая на него рассчитывает, папа захочет начать жизнь с чистого листа и стать лучшим человеком.
— Оуэн, пожалуйста. Только не говори, что ты должен ему. Сколько? — спрашивает Саманта дрожащим голосом.
— Ты не сказал своей жене? — усмехается Ти́ран.
— Твой муж должен мне двадцать девять тысяч. Обычно я не прихожу лично, чтобы забрать такую маленькую сумму, но мистер Стоун обозвал меня парой слов, когда вышибалы вышвыривали его из моего клуба на Янси-стрит. Видимо, я придурок? — Он вопросительно выгибает бровь, глядя на папу.
Ужас, который я чувствую, отражается на лице Саманты. Двадцать девять тысяч, и он оскорбил Ти́рана Мерсера перед людьми, которые на него работают.
— У нас есть сбережения. Совместный счет… — Саманта замолкает, а папа качает головой, говоря ей, что деньги пропали. Должно быть, он пропил и проиграл их. Слезы наворачиваются на ее глаза.
— Оуэн, как ты мог?
Тишина давящая.
Ти́ран переглядывается между ними.
— Больше нет идей? Тогда, возможно, это тебя замотивирует. Ты сможешь забрать своё отродье, когда у меня будут деньги. — Он держит одну из рук Барлоу и заставляет его помахать родителям. — Пока-пока, мамочка и папочка. Я иду домой с папочкой Ти́раном.
Смеясь, он поворачивается к двери. Ко мне. Я быстро отступаю в тень.
Саманта кричит и тянется, чтобы схватить своего ребенка, но Ти́ран вытаскивает пистолет из кармана куртки и направляет его ей в голову, его насмешливое выражение лица становится свирепым.
— Отвали нафиг. У меня нет жалости ни к тебе, ни к этому ребенку. Если я не получу свои деньги, я разорву ваши жизни на части, и то, что останется, будет кровавым месивом. На данный момент никто не пострадал, но если я продолжу ждать следующей недели, ситуация может изменится. — Он целует Барлоу в висок и снова улыбается им. — По кусочку.
Я должна что-то сделать. Я не могу вызвать полицию. У меня нет оружия. У папы нет таких денег, и у меня тоже. Единственная надежда Барлоу — если кто-то проникнет в неприступный особняк Ти́рана, схватит его и снова выскользнет. У дома Ти́рана высокие стены и, по-видимому, больше систем безопасности, чем в банковском хранилище. Как только Барлоу окажется внутри, мы или кто-либо другой ничего не сможет сделать, чтобы вытащить его.
Я оглядываюсь через плечо в сторону входной двери. Глянцевая черная машина у входа, должно быть, машина Ти́рана. Украсть Барлоу у Ти́рана будет намного проще, если человеку, совершившему кражу, придется только выбраться из особняка, а не залезть в него.
Я поворачиваюсь и спешу как можно тише по коридору.
— Ты чудовище, — рыдает Саманта позади меня, когда я выскальзываю за дверь и закрываю ее за собой.
С ревом крови в ушах я бегу к машине Ти́рана, надеясь со всей силой своего отчаяния, что он оставил ее незапертой. К моему изумлению и облегчению, задняя дверь открывается, когда я тяну за ручку, и проскальзываю внутрь.
На заднем сиденье его машины лежит пальто, длинное, темное и шерстяное. Я ныряю на пол машины и накрываю себя одеждой, и меня окутывает ароматный, но холодный запах. Он наполняет мои легкие с каждым вдохом, и я понимаю, что вдыхаю запах Ти́рана Мерсера. Шерсть на моей щеке теплая и мягкая. В этот момент я не должна чувствовать ничего, кроме ужаса, но меня отвлекают ощущения от этого мужчины и его вкусы. Дорогой. Тонкий. Опасный.
Дверь со стороны водителя захлопывается, двигатель заводится, и я чувствую, как машина трогается с места.
Мои руки сжимают шерсть в ужасе. Что я наделала? Чем это лучше, что меня, по сути, похитили вместе с братом? Мое дыхание становится все быстрее и быстрее. Ти́ран услышит меня, если я продолжу в том же духе. Я кусаю внутреннюю часть щеки, и боль прорезает весь шум в моей голове. Пока что Ти́ран не знает, что я здесь, а значит, у меня есть преимущество.
Хотела бы я взять с собой молоток, спицу, что угодно, что можно использовать в качестве оружия. Не знаю, насколько я способна причинить боль другому человеку, но если это нужно для спасения Барлоу, думаю, я могла бы схватить все, что есть под рукой, и использовать это против Ти́рана. Я представляю, как беру лампу или цветочный горшок и разбиваю его об его голову. Это могло бы сработать, хотя мне становится плохо от мысли причинить боль кому-либо, даже такому преступнику, как Ти́ран.
— Никаких слез? Разве я не пугаю тебя, малыш Барлоу? — говорит Ти́ран, и мне интересно, держит ли он на коленях моего брата, когда ведет машину.
Барлоу издает звуки, похожие на детский лепет, и я знаю, что это означает, что ему что-то интересно.
— Ты пытаешься помочь мне вести машину? — Ти́ран тихонько смеется. — Ты доверчивый малыш. Будем надеяться, что твой отец вернет мне деньги к сроку. Я бы не хотел, чтобы что-то плохое случилось с невинным маленьким ребенком.
В его смехе нет ни капли милосердия. Ти́ран не будет думать дважды, прежде чем причинить боль Барлоу, если он не получит то, что хочет, так почему же я мучаюсь, правильно ли причинять ему боль? Такой монстр, как он, не заслуживает того, чтобы продолжать дышать. Я не почувствую ни капли раскаяния, когда он будет лежать истекая кровью у моих ног.