Мелатонин

   — Надо быть аккуратнее, — смутно и неразборчиво послышалось где-то рядом с Финляндией, и тот почувствовал резкую колющую боль в правой руке.
   — Ай, ммх.. — Фин сморщил нос, но даже не открыл глаза. Боль быстро стихла.
   — Всё, я всё.. — раздался знакомый голос в ответ на болезненный финский стон. — Можешь открыть глаза?
   — Не знаю, — отрезал Финляндия и чуть пошевелил правой рукой – по ощущениям, ему опять поставили капельницу. Появилось чувство, будто он очнулся в этой комнате на этой же кровати заново, словно и не вставал за бинтами.
   — Самостоятельно встал, вытащил иглу.. — кто-то спокойно говорил около Фина, наверное, это был Германия.
— Угу, — виновато отвернулся Финляндия.
— Куда собирался? — с доброй усмешкой спросил Гер.
— Я?
— Ты, Финляндия, ты)
— Ммх.. — Фин повернул голову к Германии, пожал плечами, криво улыбнулся и открыл глаза.
— Не просто так же ты рисковал своим здоровьем? — доктор улыбнулся.
— К Эсти, — вздохнул Финляндия, которого снова невольно захватили мрачные мысли, и сжал правую руку в кулак, но боль от иглы его остановила.
— Оу, да, я забыл, что ты хотел туда попасть, — извинялся Гер, — но ей, да и тебе тоже, нужен отдых и покой.
— Если я не узнаю, как она, мне будет ещё хуже.
Германия хотел ответить что-то вроде «Наоборот, если ты узнаешь, то тебе станет ещё хуже», но просто промолчал на этот счёт.
— После выздоровления, догово...
— Почему вы молчите?! — сорвался на Гера Фин, резко попытавшись схватить врача за рукав халата и натянуть на себя, как и ту медсестру вчера, но доктор легко увернулся. По щеке у Финляндии пробежала одинокая слеза; сама немая беспомощность...
— Хорошо.. — так же спокойно и терпимо протянул Германия, видя, как Фин из-за его молчания злится. — Я могу показать тебе её к вечеру, когда все наши пациенты покинут больницу.
В ранее тусклых глазах Финляндии появилась яркая искорка надежды. Он тут же улыбнулся и несколько раз благодарно кивнул Геру. Финская улыбка даже немного грела невозмутимую душу Германии, хотя он понимал, что больше не увидит этого пациента таким счастливым. Он был готов провести Фина к Эст, но это было явно не самым хорошим немецким решением.
— Есть одно «но», Фин. — Германия серьёзно окинул взглядом Финляндию.
— Мм? — Фину не терпелось поскорее увидеть Эстонию, где и как бы она не была. Главное – оказаться с ней рядом, вновь прижаться к её тёплому телу, горячо шептать извинения, услышать родной голос и почувствовать на себе её нежные прикосновения.
— Боюсь за тебя, — Гер многозначно отвёл взгляд от Финляндии, не подавая ему больше никаких знаков. Фин вопросительно наклонил голову и, когда понял, что Германия больше ничего не ответит, слегка расслабился. Он не заметил неохоту Гера.
   — Тогда жду вечера) — Финляндия прямо засиял от счастья поскорее увидеться с Эстонией.
   — Я зайду к тебе, — Гер уже собрался вставать, перед этим внимательно осмотрев капельницу и с жестом «не трогай больше эту штуку» поднялся и пошёл к выходу из комнаты, в дверях ещё раз через плечо оглянулся на Фина и вышел, прикрыв за собой дверь. Остался только дневной свет из окна и его тоненькая полосочка от ламп в коридоре больницы на полу, между не до конца закрытой дверью и стеной. Финляндию стало сильно клонить в сон от вновь введённого лекарства, и тот решил не сопротивляться, ведь во сне время идёт быстрее, и скоро он увидит Эстонию.

* * *
Как только Германия тихонько дотронулся до финского плеча, Финляндия сразу же проснулся, потёр глаза руками и с готовностью сел на постели, уставившись на врача. За окном уже был вечер, даже виднелась луна, освещённая наполовину. Отражённый лунный свет лился на ели, дорожки в парке и фигур некоторых стран, быстро шагающих под окнами больницы домой. Фину ещё нельзя было домой: доктора не готовили его к выписке так скоро, ожидали полного выздоровления, чтобы со спокойной совестью отпустить и надеяться больше не увидеть в стенах больницы.
— Готов? — спросил Гер, поправив очки, и всё ещё держа одну руку на плече Фина.
— Да, — он кивнул врачу и спустил ноги на пол, потом встал, уже без особых усилий и помощи. Германия попросил быть тише, когда они будут идти по коридору, потому что пациенты спят. Финляндия понял его просьбу и кивнул. Доктор посмотрел на капельницу. Вытаскивать иглу было нельзя – лекарство должно было сейчас постоянно попадать в организм. Тогда Гер осторожно обхватил железную подставку рукой и потянул на себя, она с негромким скрипом покатилась к нему – всё это время была на маленьких металлических колёсиках. Фин забыл про то, что мог не убирать капельницу, а просто идти с ней.
— Давай я пойду с ней, — предложил Германия, на всякий случай, чтобы Финляндия не смог сделать себе ничего плохого. Фин пожал плечами и, вопросительно-ожидающе глядя на врача, сделал первый шаг в сторону двери.
— Мм?
— Да, пойдём. Как раз покажу тебе больницу.

Гер придержал дверь, подождал, чтобы Фин вышел из комнаты, и прикрыл её.

   Перед Финляндией открылся широкий коридор, освещённый голубоватым светом от ламп на потолке, от чего вся больница казалась каким-то таинственным, нежилым местом. Слева и справа показывалось всё больше и больше бесчисленных белых дверей с табличками. На каждой из них был номер и предназначение комнаты. По периметру всей стены с двух сторон от Фина и Гера тянулась декоративная синяя линия, прерывающаяся только в случае существования очередного дверного проёма. Пол был выложен сине-белой плиткой в примитивный узор «полос». Справа была стеклянная дверь со светящимся оранжевым светом, исходящим от таблички «выход». Финляндия, хоть и не боялся больниц, но вся эта нагнетающая ночная атмосфера его пугала. Фин с неспокойной душой делал очередной болезненный для его тела шаг, жадно всматриваясь в каждый миллиметр стен больницы. Ночью это место обладало своей неповторимой, жуткой и манящей эстетикой.
— В этом блоке лежат те, кто идёт на поправку, — пояснил Германия, спрятав одну руку в карман халата, и внимательно наблюдал за финской реакцией.
Финляндия медленно шёл вглубь коридора, не показывая страха снаружи, но внутри его душу так и трепало неугомонное беспокойство. Фин видел перед собой все эти двери, в мыслях представлял тех пациентов, чьи судьбы в больнице были как на ладони, чья жизнь имела постоянную колеблющуюся зависимость от действий докторов. Врачи здесь ежедневно боролись за любую жизнь, и им глубоко плевать на то, плохой ли ты, эгоист и преступник; или, наоборот, любящий и заботливый. Любой достоен жить.

Здесь ты находишься только в трёх состояниях: выздоравливаешь, умираешь или уже умер. В первом случае ты поначалу чувствуешь любой тяжести недомогание, приходишь сюда за помощью и получаешь её. Пьёшь выписанные лекарства, или действуешь по инструкции при переломе, ушибах и растяжениях. Выздоравливаешь и мысленно благодаришь небо. Небо!... совершенно не того, кого нужно.
Во втором случае твоё состояние постепенно ухудшается, врачи отчаянно борются за твою жизнь, но их действия остаются напрасными. Хотя бы такая нарастающая боль во всём теле заставляет тебя задуматься о смысле жизни. Тебе ничего не остаётся, как самому от невыносимой боли подписать пункт «не реанимировать» и теперь уже спокойно ожидать скорой смерти. Врачи сделали в твоём отношении всё, что могли, и даже больше, но, к сожалению, проиграли.
В третьем же случае тебе либо везёт, и ты погибаешь на месте происшествия, не ощущая при этом почти ничего, кроме как той, для многих страшной, но мимолётной боли, которая сейчас является популярной фобией; или ты долго мучаешься, прежде чем твою душу наконец отпускает. Когда ты мёртв, ты не чувствуешь ни боли, ни страха. Страх смерти – он естественнее, чем может показаться на первый взгляд. Главное – не зацикливаться, прожить единственную жизнь как хочется и в конце пути ни о чём не жалеть. Каждая прожитая нами секунда не ощущается, как что-то большое и значимое. Но когда шестьдесят секунд собираются в минуту, а вот их уже три – и ты уже можешь послушать свою любимую песню, а потом эти минуты незаметно складываются в часы, дни, сутки, недели, месяцы, годы, десятилетия. Так ли важна та очередная секунда, которую только что молча отсчитали твои часы? Абсолютно нет. Но в сумме секунды дают тебе возможность жить: грустить, радоваться, обижаться, прощать, получать удовольствие, терпеть боль, любить, ненавидеть, мечтать, заниматься любимым делом... Все эти мелочи и складываются в твою жизнь. Пообещай мне, что будешь ценить жизнь? Цени.

   Финляндия, дёрнувшись, очнулся от своих глубоких размышлений и остановился посередине коридора, когда на его плечо положили тяжелую руку. Германия молча мотнул головой в сторону новой стеклянной двери. За стеклом была видна лестница, имевшая направления и вверх, и вниз. Они с Гером пошли наверх. Фину удалось подняться по ступенькам самому, но прикладывая больше усилий, чем раньше. Наверху он облегчённо выдохнул, и от этого у него на несколько секунд так потемнело в глазах, что пришлось облокотиться на ближайшую стену.
   — Что такое? — обеспокоено спросил Германия, громко поставив капельницу рядом и обеими руками, на всякий случай, придержав Финляндию. Фин ничего не ответил, только отрицательно покачал головой, снова выпрямился и отошёл от стены. — Плохая это была идея... — прошептал себе под нос Германия и пошёл открывать ещё одну стеклянную дверь.
   Они оказались в таком же сине-белом коридоре, как и этаж ниже. Здесь лампочки тоже отдавали голубым, в общем, в больнице всё повторялось этаж в этаж, кроме состояния пациентов.
   — Осталось немного, Фин. — сообщил Гер и повернул по коридору налево. Фин последовал за врачом. Дальше они шли в полной тишине. Германия, в свою очередь, привык к молчанию, а для Финляндии ничего не слушать в таком-то месте было неприятно. Как будто, в живых остались только они двое. Фин хотел было что-то сказать, чтобы снизить напряжение между ними, но лишь открыл и тут же закрыл рот, не издав ни звука. Только Гер знал, что до комнаты Эстонии им осталось пройти пару метров. Врач перебирал в голове всевозможные варианты финской реакции, но ни на каком из них так и не остановился. Вот они наконец-то приблизились к заветной двери. Германия прикоснулся к ручке раньше Финляндии, и тому пришлось ждать, когда доктор соберётся с силами, чтобы открыть её. Фин уже не мог ждать. Гер грустно вздохнул и слегка надавил на ручку; дверь открывалась очень и очень медленно, как будто врач давал привыкнуть к виду тёмной комнаты. Постепенно дверь приоткрылась настолько, что Финляндия сначала увидел край кровати, а потом и саму Эстонию.

   Она неподвижно лежала в постели с закрытыми, и повсюду около неё ветвились бесчисленные провода и трубки. По двум сторонам от кровати стояли большие аппараты со встроенными датчиками и разными маленькими экранами на них; капельница, с тянущимся к правой руке катетером и зафиксированной под тонкой эстонской кожей иглой. От одного левого прибора провода были проведены к телу Эстонии. На груди, около сердца, было зафиксировано несколько чёрных проводов, отслеживающих и отмеряющих каждый её удар сердца. На кардиомониторе постоянно шевелилась картинка, отражающая эстонское сердцебиение дрожащей линией. На бледном лице Эст надета большая маска, толстая полая трубка от которой тоже вела к прибору. Под маской, прямо в нос проходили ещё две трубочки потоньше, служащие Эстонии некой заменой лёгких. Финляндия стоял в шоке. Нельзя словами описать его ужас, когда он увидел Эст. Он ещё ничего не успел подумать, как моментально сорвался к с места. Германия на это резкое движение отреагировать не успел, и капельница, которая вела к правой финской руке, потянулась за Фином вслед и упала по направлению в комнату. Стеклянная ёмкость с лекарством разбилась о кафель с оглушающим грохотом, раздавшимся в стенах больницы, и этот звук вернулся эхом. Бесцветное лекарство перемешалось с многочисленными прозрачными осколками и быстро растеклось по полу. Освещенная лунным светом жидкость скоро приобретала красный оттенок без видимых причин там, где Финляндия только что обессилено припал к кровати Эстонии, не обращая внимания на то, что он коленями коснулся тысячи прорезавших его кожу стёкол. Вскоре вся комната оказалась в растекающейся по кафелю тёмной финской крови, перемешанной с лекарством от капельницы и невидимыми осколками. Германия от испуга вытянул руки вперёд, зажмурил глаза и вскрикнул.

   Финляндию очень сильно трясло, по телу пробежала холодная дрожь, дыхание давно сбилось, он почти задыхался от горьких страха, шока, непонимания и слёз. Он не вытирал их, отчаянно уткнулся носом в простынь, накрыв двумя руками прохладную ладошку Эст и несильно сжав её. Финляндия так сильно плакал впервые, чувствуя себя совершенно жалким и беспомощным; его мир безвозвратно разрушался с каждым мгновением. Эстония в таком состоянии оказалась только из-за него! Убийца! Финляндия от шока не осознавал ничего, был потерян, напрочь отрицал всё происходящее, этого не могло случиться! Он ничего не чувствовал, кроме единственно-ощутимого удушения от накативших слёз в горле и болезненного жжения в груди. Просто растерянно плакал от жуткой боли, убивающей и беспощадно рвущей его слабую душу изнутри. Вопросам и мыслям не было времени и места в голове. Для Фина в эти секунды стало ясно только то, что хрупкая жизнь Эст теперь зависела от аппаратов жизнеобеспечения. И даже, если он всеми силами захочет вернуть её из этого сна, то не сможет. Его желания вообще не играют никакой роли в борьбе Эстонии за свою жизнь. Беспомощность! Финляндию стремительно убивало горе, земля предательски уходила из-под ног и всё, казалось, свелось уже к самому наихудшему исходу.

...здесь ты находишься только в трёх состояниях...
Отрицание.