Мелатонин

    В ночном коридоре больницы, припав плечом к стене и опустившись на самый пол, сидел Германия. Он закрывал лицо руками так, чтобы другие никак не увидели его слёз. Только что этот врач, нет, этот теперь уже убийца, не смог спасти пациента и тот погиб.
   — Почему снова..?! — с заметной яростью шептал Германия себе под нос. — И снова я ничего не сделал!!
   В комнате Эстонии осталась плакать одна лишь Швейцария, припав головой к холодному эстонскому телу и до конца надеясь, что приборы издадут очень тихий писк включения и вновь станут отсчитывать пульс и дыхание. Да зачем приборы! Эст погибла. Никакой врач или сестра не смогут вытащить её из этого полумёртвого состояния, только если она сама, но это было крайне маловероятно, а поэтому Гер и прочитал в этих последних секундах смерть. Эстонское состояние не ухудшалось, оно несколько дней приходило обратно в норму, и тут вот такое!
   Но долго ждать больнице не пришлось, потому что Эстония точно знала, сколько у неё, будучи призраком, времени. За минуту до того, как её тело умерло бы окончательно и безвозвратно, блудная душа вернулась обратно в стены больницы. Эст посмотрела не плачущего в коридоре Германию, даже попыталась помахать ему ручкой перед глазами, но тот ничего не увидел. Даже Швейцария не почувствовала присутствие призрака. Эстония только мило улыбнулась им; она не стала подвергать себя лишней опасности и поспешила вернуться в своё тело, обратно заведя все приборы и постепенно вернув в норму их показания.
   Когда Швейцария услышала этот заветный писк от одного из аппаратов и, когда будучи тёмную от страха и нервов холодную комнату осветили включившиеся лампы приборов, медсестра только подняла заплаканные глаза, открыла рот и издала как будто немой крик; этот голос Швейцарии как будто застыл в этом невозможном мгновении возвращения пациента к жизни.

                       * * *
   Финляндия проснулся в своей постели, лёжа на спине и тупо смотря в полоток. Как только он открыл глаза, то сразу же напрягся всем телом, ожидая, впрочем, как это обычно и было, той пульсирующей боли в голове. Ставшие теперь уже столь привычными эти неприятные ощущения ежедневно приносили много отчаяния, потому что от этого даже перестали помогать некоторые хорошие таблетки. Так Фин оказывался в безвыходном положении, принимая эту головную боль как должное. Финляндия часто задумывался о том, что это вполне может быть мигрень. Приходилось постоянно терпеть эту болезненную пульсацию, возникающую при каждом шаге или неосторожном движении тела. Всё это началось после того, как Эстония оказалась в больнице. Вроде всё должно сойтись – перенервничал, от этого и боль. Душевные страдания, отчаяние, безразличие, горячо шепчущие на ухо «ты остался один!» пугающие тени, которые вырастали ночами по направлению с лунным светом; Финляндия не видел конца этим страданиям. И если эта головная боль – мигрень, то лучше умереть, чем терпеть это.
Сейчас боли не было. Странно. Мысли о том, что нужно только начать вставать или даже просто подождать, чтобы та утренняя боль снова вернулась, только пугали Фина. Он лежал, стараясь дышать как можно реже, но в то же время растягивал вдох и выдох на более длительное время. Всё для того, чтобы шевелиться как можно меньше. Он правда не хотел снова чувствовать себя так, как обычно; это обычно было ужасом.
   На самый край кровати запрыгнул Хельветти. Финляндия почувствовал этот несколько тяжёлый прыжок, тихое фыркание и мурчание кота около себя и невольно приподнял голову над подушкой.
   — Доброе утро, кот. — ласково обратился Фин к Хельву. Тот дёрнул кончиком поднятого вверх хвоста и осторожно, наступая только на те места, где было видно наиболее твёрдую поверхность и обходя стороной одеяло, кот подошёл ближе к голове хозяина и присел на лапах. Кошачий взгляд встретился с финским, и Финляндии снова показалось, что Хельветти смотрит на него с каким-то пониманием и уважением. Кот поприветствовал хозяина мяуканьем, облизал свою белую спину шершавым языком, вытянув длинную шею, и развернулся обратно к выходу из комнаты.
   Фин полежал так ещё немного, всё-таки покорно ожидая наступления утренней волны боли, но её так и не было. Когда Финляндия встал с постели, ожидаемая боль снова не появилась, и тогда последовал облегчённый вздох. Фин открыл окно, наконец расправил уставшие плечи и вдохнул свежий зимний воздух полной грудью, просто наслаждаясь возможностью дышать. Погода за ночь заметно улучшилась: солнце светило очень ярко, но никак не нагревало снег, а тот в свою очередь не собирался таять, а, наоборот, освещённый лучами, игриво переливался на свету, отражая от себя лучи зимнего солнца. Ствололы деревьев были занесены снегом с одной стороны, что говорило о сильных горизонтальных порывах ветра. Фин и сам хорошо помнил тот пронизывающий ветер, пробирающий диким холодом прямо до костей.
   Финляндия оделся, вышел из комнаты и, краем глаза окинув коридор, вспомнил вчерашнее. Можно ли назвать это всего лишь сном, видением или даже настоящей галлюцинацией; но Фин точно чувствовал эстонские прикосновения, для себя отметил, насколько холодные были её обычно бывшие тёплыми руки, помнил все сказанные ею слова, воссоздал в памяти последовательность её и своих действий; он даже помнил то, как она легко повалила его, хотя неудивительно – Финляндия очень ослаб за время пребывания Эстонии в больнице.
   А если то, что так явно было вчера, окажется просто иллюзией, то Фин сделал бы для себя вывод о чрезмерной усталости, отчаянии и наличии больно бьющего в грудь желания увидеть Эст. Финляндия всем сердцем надеялся, что Эстония правда приходила к нему вчера, чтобы увидеться, дать надежду на что-то хорошее и немного поругать. Он просто не принимал другого! Она была вчера с ним, и это был не сон!
   Фин очнулся от мыслей и хотел было как обычно пройти на кухню через зал, как его взгляд упал на новогоднюю ёлку. Финляндия так и застыл на месте, потеряв дар речи и приоткрыв рот от недоумения.

   Они впервые украсили ёлку вместе в этом году. Совсем недавно... Эстония аккуратно открыла сначала принесённую им коробку с ёлочными игрушками, и они с Финляндией развешивали разноцветные стеклянные шарики, цепляя петельки ниточек за колючие ветки. Тогда Эст очень полюбила один белый шарик с оленёнком, она сама повесила его с любовью и долго любовалась им с тёплой милой улыбкой. Они вдвоём украсили ёлку мишурой, быстро накидывая её на ветки кругами.
Потом Фин принёс коробку с гирляндами, которые привлекли наибольшее эстонское внимание. Через некоторое время после открытия коробки, Эст была запутана Фином и просила её освободить из гирлянды. Она была тут же обездвижена; тонкие эстонские руки опущены вдоль её связанного тела и пропущены под сильно натянутым белым проводом с лампочками; беспомощными движениями Эстония пыталась выбраться из этого положения сама, но вскоре она обессилено опускается на пол, поджимает под себя согнутые в коленях ноги и, такая вся смирная и покорённая, допускает появление лёгкой пошлой ухмылочки и игривых искорок в своём таком же возбуждённом взгляде на Финляндию.
Фину хорошо запомнились её обычная милая улыбка и та, только для него особенно прекрасная, – извращённая. Бесспорно, они обе за считанные секунды могли свести с ума Финляндию, но, конечно, наиболее эффективная была вторая... Эстония с самого начала прочувствовала, что это невольное действие могло сильно заводить, поэтому пользовалась такой улыбкой редко, обычно просто смеялась, обнажая свои немного остренькие зубки. Но и тут Фин должен был признаться, что именно эти зубки и позволили его фантазии разгуляться. Он нечасто отводил от Эст взгляд, чтобы прекратить любоваться её чудесной улыбкой, но и смотрел осторожно, постоянно скрывая свой истинный интерес.
Финляндия отметил для себя, что когда Эстония о чём-либо задумывалась, она могла либо прикусить нижнюю губу, либо высунуть кончик язычка или приложить внешнюю сторону ладони ко рту, тихонько облизывая и покусывая. В такие моменты Эст обычно смотрела куда-то в сторону полузакрытыми глазами, открывая Фину возможность осмотреть её внимательно, не прерываясь. Только когда её мысль была полностью готова, Эстония вздрагивала телом и резко переводила взгляд снова на Финляндию, и только тогда уже Фин мог попасться на пристальном изучении движений Эст. Он нехотя, и в явном смущении отводил глаза, в то время как она лишь улыбалась на это. Иногда Финляндии приходилось даже прилагать некоторые усилия, чтобы сдержаться и не дать самому себе дотронуться до Эстонии лишний раз. Он очень боялся отпугнуть её таким нелепым образом.
Особенно тяжело было остановиться во время объятий. Эст так искренне радовалась каждой их встрече и прижималась к его телу всем своим маленьким и хрупким, в то время как Фин мог незаметно положить свои руки ей на спину или притянуть к себе за талию. Если Эстония была в тонкой кофточке, то Финляндия мог ощутить тепло её тела даже через ткань, а если на ней была толстовка, то удавалось переключиться, и вместо температуры замечать её частое дыхание по прерывистым вдохам и выдохам, или быстрым движениям рёбер. Могло на секунду показаться, что ей было плохо, но на самом деле это просто такое невольное выражение радости от встречи – частое дыхание. Эст могла уткнуться носом в финскую шею, и эти моменты особенно нравились Фину, потому что так она показывала ему своё драгоценное доверие, которое он, сам не знает как, заслужил. И как было не опустить свои непослушные разуму руки вниз до её только ему доступной талии и, имея только мысленное разрешение, запустить их под её свитер или кофту, а потом поднять ладони, поглаживая по спинке, обратно, уже чувствуя её горячее тело так близко? Тогда не только её тело казалось горячим...

Финляндия очнулся от очередного приступа воспоминаний. Приступ потому, что такой поток мыслей из памяти возникал спонтанно, стоило только Фину увидеть какую-либо запомнившуюся вещь. Так было довольно часто, и не только с Эст, хотя, с ней отрывки из прошлого были наиболее яркими и действительно ощутимыми. Финляндия точно мог воскресить любой момент из прошлого в своей голове, всё до малейших подробностей. Так он постепенно и сходил с ума, сам провоцируя воспоминания и сильно страдая от них же. Иногда хотелось забыть всё и не замечать в доме больше никаких памятных предметов.
Фин вспомнил, почему тогда застыл на месте и не мог даже пошевелиться. Пару минут назад он вышел в зал, окинул взглядом какую-то странно пустующую ёлку и с ужасом заметил под ней разбитый вдребезги шарик. Стекло ярко сверкало на полу и привлекало к себе всё внимание. Финляндия медленно подошёл к ёлке, с трепетом подсчитывая игрушки и пытаясь выяснить, какая из них была разбита. Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы определить шар, разлетевшийся на мельчайшие осколки. Это был именно тот, белый, с оленёнком. Тот самый, который Эстония так бережно повесила и которым подолгу любовалась. Фину сейчас почему-то стало плохо, почувствовалась резкая усталость во всём теле, заставившая его опуститься на пол перед ёлкой и склониться к разбитому шарику. Нитки от него не было. Да и непонятно, когда вообще эта игрушка успела слететь с еловой ветки и упасть? И почему Финляндия не слышал этого? Может, это было как раз вчера, тогда, когда Фин по глупости решился на отчаянный шаг, а за ним к озеру пришёл Хельветти, до этого догадавшись открыть входную дверь и оставив её в таком положении? Скорее всего, вчерашний ветер ворвался в финский дом и смахнул шарик с ветки.
Фин почувствовал тяжесть в груди, а потом горло стало жечь от вновь подступающих слёз. Казалось бы, просто какой-то шарик, чтобы украсить ёлку на Новый Год... чтобы им украсила веточку именно Эст. Финляндия закрыл лицо ладонями, и вот горячие слёзы пробежали по финским запястьям к локтям, оставляя за собой влажный след на руке и неприятные ощущения в глазах. В какой раз он плачет?
Впрочем, ведь только недавно Фин хотел избавиться от каких-либо предметов в доме, которые бы хоть косвенно напоминали ему об Эст. Пожалуйста: свой собственный дом решил самостоятельно помочь хозяину забыть, впустив к себе ветер и разбив белый шарик. Теперь у Финляндии, пока что ещё глубоко в душе, но уже начинала зарождаться мысль о том, что это он виноват. В том, что по случайности оставил вчера дверь открытой, и Хельв смог выйти на улицу.
— Прости, Эсти... — Фин вытер мокрые от слёз глаза и попытался сдержать новую, жгучую и накатывавшую у щёк волну.
«Что бы она мне ответила? — подумал он про себя. — Она всегда знала, что отвечать. Вчера Эстония хотела, наверное, меня отругать за такие опасные и необдуманные действия. Простила. Сейчас я плачу о разбитой ёлочной игрушке? Да... Потому, что всё это: именно каждая мелочь в доме напоминает мне о тебе, эти воспоминания и приносят мне боль, но я ни в коем случае не хочу забыть!..»

После вчерашнего происшествия и появления Эст, Фин на некоторые вещи стал смотреть другими глазами. Не то, чтобы он совсем сменил образ жизни, забыл о своих проблемах и страданиях, но Финляндия всё чаще вспоминал эстонские слова о чувствах. Надо было не дать им овладеть собой. Фин правда не знал, насколько хорошо справился с этим поручением, особенно сейчас, снова расплакавшись, теперь уже на коленях перед белым шариком.
   — Ты мне так нужна... — с облегчением признал Финляндия и вскинул голову, надеясь на Эстонию, как на последнее средство от мыслей о своей ничтожности. Он хотел было позвать Эст к себе вслух, но тут вспомнил, каким трудом это далось самой Эстонии, и какой опасности она себя подвергла ради одной этой встречи. А Фин всё же искренне верил, что она приходила, что она именно точно была с ним, эстонская душа, его любимый призрак.
   «Ты правда подвергла себя самой настоящей смерти, ради простой встречи, просто надеясь, что это действительно поможет мне?.. — Финляндия по-доброму усмехнулся, рассматривая теперь уже свои ладони и сжимая их в кулаки в твёрдой решимости. — Да, ты права. Это помогло. Теперь, чтобы только не подвести тебя, я готов жить и бороться дальше. Я решил, что буду покорно ждать и обещаю больше не исполнять свои идиотские идеи, кажущиеся единственно правильными...»
   Сделав такой вывод над собой, Фин наконец успокоился, встал и попытался собрать наиболее крупные осколки от шарика в руки. Потом он убрал остальные. Так как эту игрушку было уже невозможно склеить, её пришлось выкинуть, но Финляндия больше не переживал за это воспоминание. Эстония намекнула ему о том, что стоит любить жизнь, как и любила она сама.
   «Интересно, а ты, Эсти, когда проснёшься, будешь ли помнить об этой, тобой только устроенной, встрече? Или ты забудешь это, как приятный сон? А почему этот сон должен был быть именно приятным? Наверное, только увидеться со мной было несколько приятным, а вот специально убивать себя было не очень приятно. Ну, это я так думаю. Надеюсь, ты поскорее вернёшься ко мне, и снова извиняюсь за себя...»