Мелатонин

   Финляндия прищурился.
   Красная лампочка мигала невозмутимо. Америка внимательно проследил за тем, куда смотрел Фин, и в следующую секунду в американских глазах можно было прочесть давно никем не виданный животный страх.
   Не говоря ни слова, Финляндия скинул с себя Америку, но тот сопротивлялся, своей головой пытаясь закрыть Фину обзор, и лампочку. Аме в последний удачный раз резко подался вперёд и коснулся своими губами финские, надеясь . Финляндия, ощутив на себе самое противное прикосновение в жизни, с силой оттолкнул Америку в сторону.
   — Ай! — тот упал с кровати, ударился головой об стену, и прижался спиной этой же стене, закрыв голову скрещёнными вверху руками и поджав под себя ноги.
   — Выглядишь жалко. — Фин с ненавистью смотрел в бесстыжие глаза Аме и застёгивал молнию на джинсах, думая, что на самом самый жалкий из этих двоих, возможно, не США. — Животное.
   — Мм.. — жалобно протянул Америка, продолжая сидеть и старясь как можно сильнее вжаться в никак не поддающуюся ему стену.
   Фин со злостью замахнулся на Аме, но не ударил. Хотя очень хотелось; только бы Америка знал, насколько сильно... хотелось его придушить. Застрелить. Убить.
   — Не надо!.. — взвизгнул Америка и всем телом задрожал.
   «Нет, стой. — Финляндия удержал руку на месте в последнюю секунду. — Чем я тогда буду лучше себя в прошлом? Живи, тварь...»
   Фин был в несколько раз сильнее Америки, и мог просто стереть этого в порошок. Если бы захотел, то сделал бы это.
   — И что тебе сказать? — агрессивно быстро наклонился к Аме Финляндия, грубо взяв его за шею и поднимая наверх к себе.
   Страны были друг к другу лицом к лицу. Обстановка была напряжённая; в воздухе резко запахло ненавистью и обманом. Ещё чуть-чуть и Фин бы так сильно врезал Америке, что тот, скорее всего, никогда бы больше не встал.
   — Даже животным не назвать, — прорычав это сквозь зубы, отрезал Финляндия, — ублюдок.
   Америка отвернул от Фина голову, как смог, сморщил нос и закрыл глаза в полной готовности заплакать.
   Он теперь даже не поднял руки, чтобы защититься от возможного удара. Тело внезапно потяжелело от стыда, пока Финляндия сжимал ему горло своей сильной ладонью. На секунду Аме даже захотелось, чтобы тот его ударил.. это было бы правильно.
   — Мм! — хрипло простонал от боли Америка, когда Фин уже чуть не задушил его.
   — Что ты? Тише, — шикнул на него Финляндия и, неожиданно для себя, отпустил.
   «Где моя смелость? Где то насилие в крови? Что случилось?.. Почему я не могу смотреть, как он задыхается, когда мне хочется его убить?..»
   Фин отступил, бросив Аме на месте. Тот громко, с облегчением, несколько раз глотнул воздуха и снова прислонился к стене, согнув ноги в коленях и обхватив их руками.
   Финляндия смотрел на свои ладони. Ими он убивал множество, но почему сейчас не может сделать ничего больше, чем просто держать Америку за шею?
   — Заткнись, — Фин рыкнул на Аме, когда тот тихо и прерывисто вздохнул, чтобы что-то сказать, — уже всё сделал. Кому покажешь?
   — М-м.. — промычал Америка, мотая голову в стороны, что означало «нет».
   — А кому хотел?! — не сдержался Финляндия.
   Как жалко сейчас выглядел перед ним Аме, его бывший лидер, бывший товарищ. Как жалко чувствовал себя Фин.
   — Я забираю это, — Финляндия, не сводя с Америки глаз, чтобы тот вдруг не выкинул что-нибудь незапланированное, потянулся рукой в приоткрытый зеркальный шкаф и нащупал там плохо скрытую камеру, фотоаппарат.
   Лампочка даже немного слепила, будучи так близко.
   •Rec – 2:28:11:19. Фин остановил видео. Запись шла целых два часа. Камера была установлена ещё задолго до того, как Финляндия пришёл. Всё было подготовлено заранее. Вдвойне противнее; заслуживало больших ненависти и, соответственно, мести.
   — Два часа двадцать восемь минут, — Финляндия неторопливо поставил Америку в известность.
   Теперь Фину нравилось давить на Аме, издеваться над ним.
   — Подготовил все, молодец. — он нагнулся к Америке, как будто угрожая ударить камерой, которую очень крепко держал в левой руке. — Хвалю.
   — П..пр... — попытался выдавить из себя Аме.
   — И глотаешь отлично, — Финляндия медленно выпрямился и вдохнул воздух полной грудью, — но вот что это?
   Фин взял Аме за шею сзади и ткнул в камеру носом, как котёнка за шкирку.
   — Хорошая камера, — заметил Финляндия, — но можешь попрощаться с этим видео. И с техникой, хоть и жалко до потери пульса. Увы)
   — Угу.. — покорно согласился Америка.
   — Но, одной камерой меньше.. тебя ведь это ничему не научит, верно? — Фин присел на корточки перед зажатым в углу Аме.
   Америка дрожал, каждое финское слово резало его изнутри и заставляло давиться от подступающих слёз до тех пор..
   ..пока Аме не стало совсем всё равно или пока он просто не вспомнил свой статус. Америка тоже выпрямил спину и ноги, положил скрещённые руки на живот и безразлично повернул голову в сторону, смотря через кровать на противоположную стену, а затем в окно. Если бы не темнота в комнате, Финляндию бы начала нервировать наглая спокойная улыбка на американском лице.
   — Мне хочется выбить тебе мозги этой камерой. — доходчиво произнёс Фин, следя за каждым движением Америки.
   — Двух ударов точно будет достаточно, хах..
   — Вернулась смелость открывать рот? — Финляндия немного не понял смысл его слов.
   — Ага, слишком долго тянешь. Скучно с тобой.
   Финляндию как молнией пробило. «Скучно»? Неужели Аме почувствовал слабость Фина и то, что он никак не мог ударить? Правда, только теперь не мог, как раньше.
   — Ты думаешь, я не могу прикончить тебя прямо тут? — Фин задал вопрос, на который и сам прекрасно знал ответ. «Не могу.»
   — Не-а, — Америка повернулся к Финляндии и игриво посмотрел на него полузакрытыми глазами, чуть приподнявши голову наверх.
   — И сколько же раз, — Фин начал слегка подкидывать камеру в воздух и аккуратно её ловить, — ты так кого-то удовлетворял?
— Как ни крути, побольше, чем ты, — ядовито, и с ноткой личной гордости, улыбнулся Аме.
Финляндию это практически не задело. Перед ним сидела понятно какого рода деятельности страна. Открытая ко всему, что движется и может хотя бы как-то принести удовольствие. Хотя бы где-то, если быть точнее.

Фин встал молча, не удостоив Аме ответом, и направился к выходу из комнаты. В своих руках он всё также крепко сжимал камеру. Видео остановлено, камера выключена. Заряда в ней – на три четверти.
Дверь из спальни открылась. Справа – пустой коридор, прямо – кухня. Финляндия тихо заглянул туда.
На диване, положив обе ноги на спинку и таким образом увлечённо играя в приставку, лежала Япония. Одетая; спасибо хоть на этом.
   Нинтендо. На экране мелькало что-то разноцветное. Слишком быстро, чтобы Фин успел понять игру. Но, видимо, она очень затянула Японию.
Удостоверившись, что в комнате больше никого нет, Фин выдал:
— Спасибо за тёплый приём, — громко поблагодарил он и снова вышел в коридор.
Япония от неожиданности и испуга чуть не выронила из рук приставку. Америка из спальни не выходил. От него не было ни звука. Проверять, там ли он до сих пор или нет, жутко сильно не хотелось. Чтобы снова увидеть его наглое выражение лица? Лицо ли это вообще?
Действия Финляндии были нервными, резкими, точными. Он даже несколько протрезвел от такого эмоционального всплеска. Куртку он нашёл в шкафу в коридоре, ботинки там же, в нижнем отделе.
Хотелось попрощаться с этим домом и всеми событиями, что произошли тут за пару часов. Но не похоронить их. Воспоминания оставить нужно было для того, чтобы потом отомстить.
Да, Финляндия будет мстить за такое. Он положил камеру на полку в шкафу, чтобы надеть свою куртку. Пока Фин одевался, он не спускал глаз с камеры. Пусть кто-то бы только попробовал прикоснуться к ней. Сейчас это было самое важное материальное тело во вселенной. Эстония не считалась; Эст – всегда лучше всего и всех, её ценность неизмерима.
Финляндия взял в руку камеру и открыл дверь.

В лицо дунул холодный ветер, а потом он исчез. Было темно. С чёрного неба, прямо-таки из ниоткуда, падали крупные хлопья снега. Ветра не было; он заявил о себе лишь тогда, когда Фин резко открыл дверь от себя.
Снега снова было много. Но сугробы были обманчивы, неплотны. Хлопья снега накрывали друг друга таким слоем, что в нём между снежинками оставался воздух. Так получался рыхлый снег, как будто сухой.
Из такого рыхлого снега что-то слепить было трудно.

Финляндия, проваливаясь в сугробы, невольно вспомнил одну картинку из детства.
Каждое утро мама готовила вкуснейший завтрак. И всё время было что-то разное, что-то интересное. Самое первое ощущение с утра – запах, достигавший комнаты Фина, его братьев и сестры с самой кухни. Финляндия любил вставать только в сопровождении с этим ароматом.
Норвегия, учуяв запах завтрака, просыпался одним из первых и будил Данию со Швецией. Исландия, когда все были маленькие, спала в комнате с братьями, но потом, когда все подросли, ей выделили отдельную комнату. Так что, пока все были маленькие, сестра вставала с ними.
Аромат еды заставлял животы урчать, а тело двигаться быстрее: все быстро заправляли свои кроватки, забегали в ванную, чтобы почистить зубы, и по очереди оказывались на кухне за столом. Кто первый почистит зубы – мог садиться и кушать, кто второй – ему доставалось то же самое.
Только вот маме было неважно, кто быстрее. Мама всегда накормила бы всех.
Финляндия помнит, как быстро Норвегия и Дания уплетали блины, с каким аппетитом Швеция намазывал варенье на белый хлеб сначала сестре, а потом уже себе.
Финляндия помнит неповторимый утренний чай. Всегда один и тот же, но каждое утро окрашивало чай своим вкусом. Маленький Фин добавлял столько ложек сахара в кружку, сколько в ней вообще могло раствориться, и чуть больше. Если мама замечала, как её ребёнок перебарщивал с сахаром, она умело отвлекала его от ложки с сахарницей и ласково завлекала чем-то другим. Но Финляндия добавлял столько ложек не из вредности. Ему просто нравилось сладкое.
Грязные ротики братьев после блинов с джемом ему запомнились тоже. Норвегия постоянно болтал ногами под столом, за ним повторял Дания. Швеция часто просил их прекратить.
Маме нравилось наблюдать за нами, как мы с удовольствием, изо дня в день, завтракали. Мы съедали всё, что было на столе, как саранча созревшие под солнцем колосья ржи. Маме нравилось постоянство, повторение уже пройденного.
После завтрака Норвегия и Дания, которые заканчивали быстрее всех, ещё с полным ртом блинов, говорили маме «спасибо, мамочка!» и бежали её обнимать.
Финляндия помнит её бежевый фартук с нежными цветочками на нём и розовой обшивкой по краям. У фартука был один большой карман на груди и завязки, одни на шее, другие – собранные в аккуратный бантик сзади.
Мамина улыбка. Фин запомнил только её; выражение родных глаз в памяти не остались, но Финляндия знал, что взгляд у мамы был полон любви и ласки. Всегда.
Окна этой маленькой кухни выходили на восток. Каждое утро солнечный свет падал на стол и столешницы одинаково, красиво. Тёплый оранжевый, розовый – если встать очень рано, жёлто-золотой – но это уже ближе к обеду.

После завтрака все собирались на улицу. Суматоха, вопросы маме «а где мои штаны?» или «мам! Я не могу найти свою шапку!», на которые спешили быть спокойные ответы и помощь в поисках одежды. Как только мама знала, где каждая вещь пятерых её детей? А впрочем, четырёх – Исландия с самого детства одевалась везде сама, помнила, где лежит всё, что ей было нужно. Она была вся в маму.
Мама завязывала нам шарфы. По очереди. Нежные мамины руки продевали один конец шарфа в петельку другого, и так повторялось пять раз. Потом она поправляла нам капюшоны и мы могли идти гулять.

Снежки, снеговик, горки... весёлые крики.
Снег попадал в глаза и в рот, засыпался за капюшон, проникая под куртку, он вскоре делал мокрым всю одежду изнутри.
Мы играли на улице, засыпая друг другу снег под капюшон. Но то, что происходило на улице, всегда оставалось на улице.
— Почему ты такой мокрый? — ласковым тоном возмущалась мама, раздевая кого-то одного после насыщенной прогулки.
— Снег попал, — отвечал кто-то, так и не выдав, что снег попал туда не сам, а его засыпали специально.
Пока мама раздевала одного, остальные тихонько ждали. Мама, наверное, и не догадывалась, что насквозь мокрые были мы все.

Пока мы грелись под пледами и одеялами, собранными мамой со всего дома, на диване, держа в руках горячие кружки с какао, мама готовила нам обед.
Любой горячий мамин суп был самым вкусным на всей земле.
Норвегии никогда не нравился в супе лук. Они были с ним злейшими врагами с самого первого дня их знакомства. Финляндия и остальные ели практически всё.
— Приятного аппетита! — мамин голос откуда-то сверху, над головами, единогласно приникшими к тарелкам.
В ответ маме со всех сторон раздавались невнятные «спафибо». Мама смеялась.

Мы были её счастьем. Она жила только ради нас, оставив себя далеко позади. Её жизнь сплеталась из наших ежедневных поступков, эмоций, познаний, слов, чувств...
Отнять нас у неё в какой-нибудь из таких моментов, когда мы сидели все вместе, – всё равно смерти.
То, о чём так сокровенно мечтала когда-то, она хотела увидеть в нас; чему научилась сама – тому научить и нас; то, чего не смогла достичь – развить в своих детях. Мама, даже когда ругалась на нас, желала нам лучшего. В любых её словах можно было выделить чистейшую любовь, как из минерала со всякими примесями чистейшее вещество, химический элемент.

По вечерам она читала нам сказки.
Читала долго, даже если сама сильно хотела спать. А она точно хотела. Мама часто не досыпала, и не высыпалась, но это не мешало ей улыбаться нам в течение всего дня.
Когда кому-то из нас сказки надоели, мы попросили маму почитать нам что-нибудь взрослое, для больших. Мама рассмеялась, отложила книжку со сказками и взяла это что-то «для больших». Не прошло и страницы, как мы осознали свою ошибку.
— Не надо для больших. Можно сказки?
Мама снова смеялась. Искренне.
— Конечно можно, — она целовала нас в лоб, укрывала одеялом и продолжала читать то, что нам нравилось. Больше книги для взрослых мы не просили. Как только немного подросли, мы сами брались за литературу постарше.
Взрослая литература постепенно вытесняла из нашей жизни волшебство. Сказки заложили основу для настоящих мечтателей, а классика убила это. Мыслить мы стали по-другому. Финляндия пытался анализировать это, но выходило плохо, и он перестал.

Но, пока мама читала нам сказки и детские истории, всё было хорошо. Казалось, мы не вырастем. Хотелось вырасти. Желаю, чтобы я никогда не вырос.

Одним утром Финляндия проснулся, и в его сердце колко ударила пустота. Чего-то не хватало, и от этого было очень больно. Ни объяснить самому себе, ни как-то узнать, что это было, раньше времени не получилось.
Потом, конечно, причина выяснилась. Аромат завтрака, к которому он так сильно привык, исчез. Тем утром его не было. Тем утром и мамы дома уже не было.
Лёжа в своей кроватке поздно ночью, Фин молча слушал, как родители кричали друг на друга. Слова были почти не слышны, зато стены не смогли заглушить интонацию.
Мама с папой ругались. Что-то разбивалось, падало, рвалось на куски. Что-то такое же уязвимое, воспитанное только нежностью и любовью, как финское сердце.
Было больно. Внутри у Финляндии всё кричало, а снаружи он лежал молча. Мамин голос и папин ответный бас слились в одно ужасное воспоминание, которое Фин тогда похоронил глубоко в себе. Настолько глубоко, что извлечь это было невозможно никакими способами.
Воспоминание осталось в памяти навсегда. Знаешь, когда в одну баночку или другую ёмкость собирают разные игрушки и другие вещи, которые потом закапывают в определённом месте, заранее выбранном? Будучи взрослым, ты находишь какую-нибудь записочку или карту и вспоминаешь о том закопанном сокровище. Финляндия так же закопал в себе такую баночку с теми душераздирающими звуками. Только вот Фин никогда не позволял себе забыть это, а потом убивал себя за то, что в тот вечер не уснул вместе со всеми.

Утром Норвегия заподозрил неладное. Дания поддержал его.
— Пахнет?
— Не-а..
— Швеция! Проснись, Фин! — умолял Норвегия. По дрожи в голосе было понятно, что он сейчас заплачет. Дания уже плакал; настолько мы привыкли к родному утреннему запаху, что без него даже дом стал чужой.
Финляндия сел на краю кровати. Исландия удивлённо уставилась на всех сразу, пытаясь понять, о чём они говорили. Тем же утром сестрёнка заболела, и у неё был заложен носик, поэтому она не чувствовала запахов и смотрела на всё движение непонимающе.
Только Фин знал, в чём проблема. Папу мы нашли спящим в постели, а не на работе, как обычно. Расспросы с самого утра ему не понравились, и он выгнал нас из своей комнаты. Из его общей с мамой спальни.

Отец предпочёл нам не отвечать. Через несколько месяцев мы прекратили его спрашивать, и тема мамы сама по себе стала в нашем доме негласной. Не было смысла. Всё равно правду папа не говорил. Отцу было проще соврать, что мама умерла. Чем признаться себе, что она просто от него ушла.

Так, Финляндия с раннего возраста научился терпеть боль, рвущую на куски душу, и хранить в себе тяжёлую правду годами, отравляющую его маленькое сердце.
Фин закрылся ото всех. Стал подрастать, становясь известным своей холодностью среди сверстников. И никто не спрашивал его, почему он такой. Все спрашивали только себя, смогут ли они найти общий язык с таким.. странным?
Финляндию особо никто не трогал. И он никого. Примерно в таком возрасте, или чуть постарше, он начал задумываться над тем, что ему одинаково нравились страны обоих полов. Фин никому об этом не говорил, и не сказал бы даже, если бы ему начали угрожать.
Он просто жил с этой «неопределённостью», как говорили остальные. Конечно, в школе это активно обсуждалось, и Финляндия жадно впитывал в себя все-все мнения по этому поводу.
Ориентация. Все старались найти себя. Кто-то влюблялся, кто-то кого-то не признавал. Фина это обошло стороной. Но, даже если бы он и влюбился, не смог бы этого рассказать. А может, он влюблялся, и не один раз.
А потом он встретил Америку, и они занялись делами поинтереснее отношений и учёбы.
Америка...

Финляндия остановился и посмотрел вокруг, куда же привели его мысли. Всё хорошо, размышления не помешали Фину найти дорогу домой.
Он оглянул дорогу позади себя. Непонятной формы глубокие следы тянулись цепочкой по сугробам оттуда, где их было еле видно. Он прошёл много. Точно не знал, сколько, но много.
Финляндия шёл по занесённой снегом дороге. Справа от него было небольшое пространство, почему-то свободное от снега, между ним и возвышающимися деревьями, неожиданно выраставшими то ближе к дороге, то отступая от неё на десятки метров, но продолжая сопровождать Фина по пути домой.
Не только деревья следили за Финляндией. За каждым его шагом из глухих зарослей леса наблюдали пары любопытных глаз. Взгляд был как будто железными цепями прикован к финскому телу.
Обладателей этих глаз, лесных охотников, видно не было. И если бы здесь был хоть какой-то источник света посильнее, чем закрытая облаками луна, Фин заметил бы, как такие лучи находили отражение в нескольких парах животных глаз.
Волки давно наблюдали за Финляндией. Они не стремились ни перекрыть собой дорогу, ни напасть. Но и отступать звери тоже не собирались. Словно они и сами не знали, что им было нужно от Фина и его камеры. Звуков от волков тоже не доносилось. Они рыскали по серой земле бесшумно.

Финляндия не ощущал чьего-либо присутствия. Он смотрел под ноги и немного по сторонам, нёс в руках камеру, в надежде поскорее добраться домой и посмотреть, что она смогла записать за эти два с лишним часа.
Потом Фин вспомнил, что у него в руках ни что иное, как камера, фотоаппарат! И у неё ещё полно заряда, поэтому, может, было бы неплохо запечатлеть этот лес справа? Хотя бы со вспышкой. Может, вышло бы что-то красивое или, наоборот, устрашающее.
Финляндия остановился, включил камеру и, прислонившись к ней лицом, попытался определить линию горизонта. Потом бросил эту затею, потому что любые попытки оказались тщетны – слишком темно.
И просто он нажал на кнопку.

Яркая вспышка, искусственная молния, осветила местность вокруг Фина на долю секунды. Финляндии хватило этого, чтобы одним глазом различить вокруг себя сразу нескольких волков.
   Один из них, наиболее крупный, как показалось, был к Фину ближе всех, наверное, альфа. Скорее всего, он хотел уже идти наперерез. Второй волк стоял подальше, а третий крался ещё дальше ото всех.
   Как только фотоаппарат сделал характерный звук, а потом показал на маленьком экранчике фото, всё вокруг сразу же погрузилось в бывшую до этого темноту. Словно ничего и не произошло. Волки есть, волков нет – от них ни звука.
   Финляндия знал, что на него нападать они не станут, но в груди всё равно появилось какое-то нервное движение, а в воздухе – некая понятная напряжённость.
   Это его знакомые волки. Они тоже узнали Фина.
   Финляндия чуть-чуть свистнул. Откуда-то послышался звук сломанной под тяжестью зверя палки. Ещё звук – совсем рядом сухо зашуршала трава.
   Фин снова нацелил на волков объектив. Он нажал на кнопку не полностью, вспышка появилась, но фото сделано не было. Он хотел только, чтобы вспышка снова осветила животных. Звери признали в финском свистящем звуке что-то родное и подошли ещё ближе.
   Волки вели себе совсем не так, как действовали бы при нападении. Если бы они были настроены агрессивно, то рычали бы и обязательно старались окружить, не давая пути к отступлению. Но волки просто шли рядом, вдоль дороги, как бы совсем незаинтересованно поникнув головой.
   Они держались хоть и рядом друг к дружке, но между ними было большое расстояние. Один волк так и не вышел на дорогу, – тот самый, что на фотографии шёл последним. Наверное, ещё молодой и неопытный – боялся Финляндию, но брал пример со старших, и уже потихоньку подходил ближе.
   — Вы меня провожаете? М? — Фин обратился к животным.
   Они молчали. Впрочем, что ещё от них можно было сейчас услышать.
   — Вы благородные звери. Нравитесь мне.
   Один волк шёл уже настолько бок о бок с Финляндией, и уже прям тёрся своей шерстью о финскую ногу.
   — Не боишься? — Финляндия остановился, чтобы погладить волка между ушами. Тот дался, но не сразу; сначала пытался куда-то улизнуть, а потом смирился с участью.
   Какая же плотная волчья шерсть зимой. Зверей греет подшёрсток, плотно прилегающий к коже, не впускающий холод снаружи и не выпускающий наружу тепло тела.
   — Идём дальше? — обратился Фин к молчаливым волкам.
   Другой волк, не которого гладили, подошёл к Финляндии очень близко и попытался укусить камеру.
   — Не стоит, — отрезал Фин и поднял руку с фотоаппаратом повыше, чтобы волк никак не умудрился утащить камеру к себе в нору.

   Волки проводили Финляндию до дома. Эстонии, наверное, понравилась бы их внезапная компания. Она видела волков вживую только один раз. И то, вроде бы, только их волчонка.
   Фин погладил двух волков по голове, шее и спине. Третий, молодой, так и не дал до себя даже пальцем прикоснуться. Он держался подальше, удивлённо смотря на старших.
   — Приятной дороги домой, — Финляндия открыл дверь в свой дом.
   Волки заинтересованно наклонили головы.
   — Зайдёте на чай?) — Фин движением руки пригласил их пройти в коридор, но ни один зверь не двинулся. — Как хотите, Ваше Вáшество.
   Фин попрощался с волками и зашёл домой.
   Руки тряслись в нетерпении начать просмотр записи с камеры. Впереди его ждали самые весёлые два с лишним часа в жизни.

   Скоро 22 февраля; уже сегодня ночью, когда часы покажут полночь, и до дня рождения Эст останутся всего лишь два дня.
   Вокруг 24 февраля изо дня в день постепенно складывалась какая-то волшебная атмосфера, как будто именно 24 февраля должно было произойти что-то очень важное, долгожданное, неожиданное.
   Ну ничего, до свершения возможного чуда оставалось всё меньше времени и всё больше оправданной надежды.