5 глава
Юлия
В первую секунду мой мозг настойчиво требует уйти. Развернуться и бежать. Во вторую тоже. Но одеревеневшие ноги приросли к полу, а глаза прилипли к глазам Дани, которые смотрят на меня в упор.
— Извини, — пытаюсь справиться с собой и не опускать взгляд ниже гладко выбритого подбородка Милохина.
В данный момент это несложно: Даня так вцепился в мои глаза острым взглядом, что время врезается в стену. Останавливается и замирает, а спустя секунду срывается с места и несется наперегонки с моим взбесившимся сердцем.
Я же знала, что увижу Даню здесь, а если и сомневалась, то только в качестве самоуспокоения, но я не рассчитывала с порога увидеть его в одном чертовом полотенце. Вряд ли под ним у него имеются трусы.
Он не выглядит озадаченным. И уж тем более он не смущен, в отличие от меня. Я смущена, потому что свое потрясение от вида его тела с семилетней «прокачкой» боюсь расплескать по всей комнате.
У него явно особая диета. Слишком много мышц, которые раньше выглядели гораздо скромнее.
Ему больше не девятнадцать, ему двадцать шесть, и он на пике своей формы…
— Привет, — тембр его голоса как музыкальный смычок задевает мои внутренности.
— Привет, — откашливаюсь.
Даня следует глазами от моего лица вниз до полосатых носков, в которые я одета. На мне спортивные штаны и безразмерный свитер, рукава которого могут до кончиков пальцев скрыть ладони. Это не сексуально, зато удобно!
— Я… думала смогу здесь спокойно поговорить по телефону, — демонстративно кручу в руках телефон, глядя на Милохина исподлобья.
Вдруг он решит, что я искала его? Я не искала, надеюсь, он не думает, что искала? Соглашаясь на предложение Капустина, я думала о Дане исключительно как о помехе. Конечно, было бы лучше вообще о нем не думать, но я к этому стремлюсь.
— Проходи и звони, — Даня гостеприимно отводит руку в сторону, приглашая войти в комнату.
— Мне неудобно. Ты здесь, кажется, живешь, — следую глазами по направлению его руки.
Эта комната — рабочий кабинет. Совершенно не то место, где можно было бы жить, но заправленный постельным бельем офисный кожаный диван, сложенная на стуле одежда и расставленные на столе в произвольном порядке мужские гигиенические принадлежности сообщают о том, что все возможно.
Даня живет на даче у Капустина. И он только что вышел из душа. Запахи ментола и арктической мяты уже вовсю забивают мои обонятельные рецепторы.
Маленькая искусственная елка на столе светится на кончиках иголок белым светом, имитируя иней. Может, он сам ее сюда и притащил. У него была невообразимая страсть ко всяким мелочам…
— Я потеснюсь, проходи, — продолжает на меня смотреть.
Его взгляд слишком живой и ясный. От него у меня искрит под кожей.
На диване перед Милохиным лежит большая спортивная сумка, в которой он рылся до моего появления.
— Это личный звонок, — натягиваю на лицо улыбку. — Так что поищу другое место.
Разумеется, я не буду звонить Власову при нем. Это личное!
— Рад, что ты здесь, — говорит Даня, отворачиваясь к сумке.
— Я не надолго.
— Спешишь куда-то? — спрашивает, не оборачиваясь.
— Да, к дочери…
— Как ее зовут?
Ответ застывает у меня в горле, потому что легким движением руки Милохин сдергивает со своих бедер полотенце и бросает его на стол.
Мой позвоночник превращается в наэлектризованный кол, а глаза округляются.
В мои семнадцать он делал так постоянно. Для парней-хоккеистов нет ничего необычного в том, чтобы светить друг перед другом задницей. Задницы товарищей по команде они видят чаще, чем лицо тренера.
Пока Милохин копается в сумке, я жадно разглядываю его крепкие ягодицы, на одной из которых набита татуировка — аббревиатура из трех латинских букв, значение которых я даже не берусь угадывать, но я могу с уверенностью сказать, что раньше этой тату на его заднице не было.
То поднимаюсь вверх, то спускаюсь вниз взглядом по мышцам его спины. И захлебываюсь воспоминаниями, потому что я миллион раз висла на этой спине и в два раза больше касалась ее. Всем. Руками, губами, грудью…
Боже…
Этот невозможно красивый, сексуальный и чужой мужчина — Милохин!
Скольжу глазами вниз по крепким ногам и вижу, что фиксатора, в который еще вчера была закована одна из них, больше нет, но у стены пристроена трость, а значит, его травма — реальная вещь.
Развернувшись и прихрамывая, Даня делает шаг к стулу, на котором лежит стопка мужской одежды. За пару секунд он находит в ней трусы, и мне достаточно этого времени, чтобы увидеть все, что находится у него между ног.
Приоткрыв рот, пялюсь на его пах, забывая моргать.
Он слегка возбужден. Господи, у него немного стоит! Прежний он или новый, но мне достаточно.
— Милохин… — говорю угрожающе. — Ты не в раздевалке.
— Я все тот же, Юля, — смотрит на меня с иронией. — Ты все видела. С тех пор ничего не поменялось, — ловит мой взгляд, когда вскидываю его вверх.
Это обращение ударяет по моим нервам сильнее, чем его голая задница и полутвердый член. Шагнув назад, цежу:
— Кажется, пары сантиметров не хватает.
Захлопываю за собой дверь с треском.
От притока адреналина краска заливает щеки. Чувствуя себя так, будто меня перевернули вверх тормашками и встряхнули, залетаю в соседнюю дверь, которая оказывается гостевым санузлом с душевой кабиной.
Здесь до сих пор в воздухе висят пар и запах ментола.
Повернув замок, падаю на дверь спиной. Пробую восстановить разыгравшееся учащенное дыхание и ополаскиваю лицо прохладной водой, остужая разгоряченный лоб.
Кажется, у меня поднялась температура. Я буквально чувствую, как жидкий огонь струится по венам.
Выдохнув, смахиваю с телефона блокировку и даю себе минуту, отсчитывая ее вслух, прежде чем нажать на контакт Родиона и сделать дозвон.
Власов не был бы собой, если бы взял трубку с первого раза. Он делает это специально. Чтобы надавить на мои нервы. Поставить на место. Чтобы показать свою власть и вседозволенность.
Все становится неважным, когда слышу в
трубке голос Маруси.
— Мамочка, я соскучилась…
— Где ты? — впитываю в себя ее тонкий родной голосок.
— У бабули и дедули. Я мультики смотрю. Мне деда мармеладных мишек купил. Я оставлю тебе. Три. Или пять.
На меня снисходит мгновенное успокоение.
Однажды Власов забрал ее из сада и не довез до своих родителей. Моя дочь два часа провела вместе с ним и его друзьями в каком-то ресторане. Какая-то девица из их тусовки кормила моего ребенка картошкой фри, став ее нянькой, пока хирург Власов курил кальян в соседнем зале.
Я была шокирована и зла, когда увидела эту картину своими глазами. Я забрала дочь и неделю не подпускала его к ней, но он всегда побеждает, ведь у нас… совместная опека, а его родители очень влиятельные люди…
— Мне хватит трех… — говорю дочери, прочистив горло.
— Мне бабуля разрешила лечь спать в десять.
— Ладно. Ты поела?
— Угу… суп и гречку… фу-у-у…
— Завтра приготовим с тобой что-нибудь вкусное и вредное.
— Пиццу! Хочу пиццу! — счастливо визжит Маруся.
— Передавай привет бабушке и дедушке…
Положив трубку, вздыхаю так, будто с души свалилась бетонная плита. Напряжение отпускает, ведь мой ребенок в надежных руках. Родители Власова души в Марусе не чают. Они очень к ней привязаны, хоть иногда напрягают ее своей строгостью. Будто всю строгость, которую они пожалели для своего сына, решили слить на моего ребенка.
Убрав телефон в задний карман джинсов, берусь за ручку и выхожу в коридор.
Дверь в «ночлежку» Милохина закрыта так же плотно, как и пять минут назад, когда я ею хлопнула. Если он еще там, в комнате, то не подает никаких признаков жизни, но проверять я уж точно не собираюсь.
Дача Капустина и так теперь кажется мне спичечной коробкой, а я ненавижу замкнутые пространства.
Не задерживаясь больше чем на два вдоха, ухожу по коридору тем же путем, которым пришла, но теперь в доме уже не так тихо.
В квадратную прихожую с улицы, как семечки, сыплются люди. Я вижу Таню, Альберта, Страйка, детей в разноцветных комбинезонах и с розовыми щеками. Вместе с собой пришельцы приносят морозный свежий воздух и шум, который не взрывает мне голову, потому что облегчение после разговора с Марусей настолько полное, будто внутри разжалась тугая пружина.
Мне становится легко даже несмотря на то, что не знаю, куда себя деть. Я хочу повеселиться. Развеяться в конце концов! И не думать о том, почему судьба подкинула мне встречу с голой задницей Милохина, хоть я об этом и не просила.
Дожидаюсь, пока Капустина сбросит ботинки и пуховик, под которым у нее вязаное бардовое платье чуть ниже колена. Ее очки запотели, кончик носа покраснел, но моя подруга улыбается, чего не скажешь об Альберте. С кислым выражением на лице он забирает у Тани пуховик и вместе со своей курткой убирает вещи в шкаф, дождавшись очереди после Страйка.
— У меня нос отмерз, — подруга берет меня под локоть, с любопытством осматриваясь. — Как мило… — смотрит вокруг, оценивая очень сдержанную, я бы сказала, холостяцкую обстановку.
Заглядывает за угол, придирчиво знакомясь с домом Дениса, и покусывает губу, крутя на пальце локон.
Хозяин входит в дверь в компании своей хихикающей девушки, и за то время, пока мы не виделись, оба успели обзавестись морозным румянцем, как и все остальные пришедшие со двора.
Капустин заботливо помогает Нике снять длинную шубу, под которой на его даме блестящие свободные брюки и короткий топ, и этот лук делает ее похожей на фиолетовый диско-шар, а ведь сегодня даже не Новый год.
— Ну просто человек-праздник, — слышу сухое замечание Тани.
Прикусив от смеха губу, наблюдаю за тем, как в дверь протискивается смутно знакомый мужчина с подносом, на котором возвышается гора шашлыка. Держа поднос над головой, он объявляет:
— Если кто-то хочет хавать, еда на кухне!
Напрягая мозги, пытаюсь вспомнить его имя, ведь мы явно когда-то были знакомы, но без толку.
Под очками глаза Альберта тоскливо смотрят на поднос, но Таня тянет меня и своего «парня» в гостиную, куда стекается часть гостей.
— Пошли… — шикает Альберту, который и так обреченно не сопротивлялся.
В гостиной два небольших кожаных дивана друг напротив друга, между ними деревянный журнальный столик, на крышке которого нарисована шахматная доска. Компания, галдя, рассаживается: парни плюхаются на мягкие диваны, девушки садятся тоже.
Скачу взглядом по лицам. Многие мужчины мне знакомы — это хоккеисты из юношеской команды Милохина и Капустина, по крайней мере основная их часть. Девушек я вижу впервые, и они рассматривают меня и Таню с не очень дружественным интересом, будто кто-то из нас двоих способен положить глаз на хоккеиста! Мне хватило первого и последнего раза, а Таня никогда спортсменами не интересовалась.
— Никто не хочет уступить девушкам место? — обращается она к шумной компании, повысив голос, чтобы ее перекричать.
— Сейчас все будет! — на наши с Таней плечи опускаются тяжелые ладони Страйка. — Зеленый, — обращается к одному из парней, — уступи даме место, давай-давай, двигай…
— Я постою… — отзываюсь, решив что сегодня я насиделась выше крыши.
Мужчина на краю дивана освобождает Тане место, я же отхожу в сторону, направляясь к широкому подоконнику, на котором лежит полосатая подушка. Беру ее и обнимаю руками, прижимая к животу. Вошедший в комнату Капустин хлопает по плечу Альберта, говоря:
— Проходи. Чего как не родной?
Поперхнувшись, парень дергается на месте и поправляет съехавшие от «ласкового» контакта с рукой Дениса очки, после чего пристраивается на диване рядом с Таней, заставив всех только слегка потесниться.
Денис стягивает с себя толстовку через голову и отправляет ее на стул в углу, оставаясь в белой футболке.
— У-у-у, — скандирует один из его друзей. — Сейчас Капуста покажет стриптиз!
— Заткнись! — посмеиваясь, опускается на корточки перед электрическим камином и тычет в него пультом, когда его девушка вплывает в комнату с подносом, заставленным кружками, от которых исходит аромат корицы.
— Разбираем! — звенит ее голос, пока обходит каждого гостя, предлагая напиток.
Вижу, как глаза Альберта абсолютно нетактично прилипают к «блестящей» заднице Ники, которая протягивает кружку одному из парней, слегка наклонившись вперед.
Все же я за женскую солидарность, и на этот потребительский взгляд мне хочется скривиться.
Отбросив подушку обратно на подоконник, беру с подноса кружку для себя, бормоча тихое «спасибо».
Обнимаю горячую керамику ладонями и тяну носом пряный запах корицы и грейпфрута, периферийным зрением замечая, что в комнате стало на одного человека больше.
По спине пробегает крошечный электрический импульс, когда кошусь на вошедшего в комнату Милохина. Он опирается на трость, но фиксатора на его ноге по-прежнему нет.
Если это значит, что он на пути к восстановлению, то я безмерно за него рада.
С дивана подскакивают сразу двое, уступая звезде хоккея место, и мне хочется закатить глаза, ведь все они — все мужчины в этой комнате — давно не дети.
— Садись, дружище… — говорят наперебой, расступаясь перед своим кумиром.
Успех — самый сладкий мед, если представить, что люди — пчелы, а в мире спорта, кроме успеха, больше ничего не считается: ни твое упорство, ни то, какой ты человек или через что тебе пришлось пройти, чтобы этого успеха достичь. Это то, что Милохин… объяснил мне еще тогда, когда я была семнадцатилетней девчонкой…
У меня сосет под ложечкой, и я делаю сразу три глотка из кружки, рассчитывая достигнуть чертового дзена и отключить любые мысли.
— Забейте, — Милохин отрицательно качает головой, глядя на поднос Ники, которая предлагает ему напитки.
— Блин, братан, поддержи компанию, — летит ему с дивана. — Когда я еще с энхаэловцем выпью?!
По комнате разлетаются смешки, вытягивая из Милохина ленивую полуулыбку.
— Я на обезболе, — сообщает он.
На лице Дани танцует оранжевый блик, струящийся из искусственного камина.
Я не могу не смотреть.
На его лицо, на шрам внизу подбородка. Я точно знаю, откуда этот шрам взялся. Даня получил его коньком соперника при неудачном падении в девятнадцать лет…
Я была на грани истерики, когда мой парень покидал лед весь в крови, а красная дорожка на льду, которая за ним тянулась, чуть не отправила меня в обморок.
Я рыдала, когда увидела его спустя два часа с наложенными на рану швами, и целовала улыбающиеся смешливые глаза, пока Милохин бормотал: «Блин, нормально все, тсс… живой я, Юль…»
Стискиваю в пальцах кружку, чувствуя, как удары сердца пробиваются сквозь ребра, а потом закручиваются в груди тугой спиралью из обиды, горечи и тоски.
Резко опустив лицо, делаю быстрый глоток глинтвейна и замечаю, что, прихрамывая, Даня движется ко мне с совершенно невозмутимым лицом.
Черт, нет!
Упрямо смотрю в чашку, заставляя себя не обращать внимания на движение воздуха рядом и на то, как Милохин опирается поясницей о подоконник в полушаге от меня.
— Не мешаю? — моих волос касается его теплый голос.
Мешаешь. Катастрофически! Но лучшая защита от Милохина — это, кажется, безразличие.
— Я тебя даже не заметила, — пожимаю плечами и снова прячу багровеющее лицо за кружкой.
— Обидно… — бормочет он то ли мне, то ли самому себе. В любом случае я решаю смолчать.
Аромат его туалетной воды вытесняет корицу и горький грейпфрут. Это что-то слишком мужское и слишком ему подходящее, и оно меня раздражает. Наверное, мне стоит надеть невидимый бронежилет, потому что Милохина слишком много. Я буквально заставляю себя смотреть вперед на Нику, которая хлопает в ладоши и с радостным писком объявляет:
— Подождите-подождите! У меня тут классные штуки. Вот… — тычет в Капустина красным «носком» Санта-Клауса, который все это время болтался на ее запястье. — Тяни, Зай!
— Кхм… — Денис чешет затылок, с ленцой спрашивая: — Это че такое?
— Печеньки с предсказаниями! — хихикает его девушка. — Ну типа новогодние. Тяни-тяни-тяни!