6 глава
Юлия
— Я пас, — голос Дани запускает в теле легкую дрожь вперемешку с чокнутыми мурашками, ведь он как-то незаметно стал ближе, чем секунду назад: наши плечи и бедра почти соприкасаются, я чувствую исходящее от Милохина тепло, хоть между нами и присутствует тонкая прослойка воздуха.
Какого черта он так близко?!
На нем футболка и спортивные штаны с резинками, а на босых ногах спортивные шлепанцы, и его голые ступни стоят перед глазами с тех пор, как он, хромая, вошел в комнату.
— Почему? — Ника дует губы в ответ на его слова.
— Я суеверный, — поясняет Милохин.
Я ни секунды не сомневаюсь, что он сказал именно то, что имел в виду. Хоккеисты — ненормально суеверный народ, они верят в любые приметы, любую чушь принимают за знак, даже предсказание в печенье может стать для них фатальным, вот такой дурдом!
Я не сомневаюсь еще и в том, что Даня по-прежнему повязывает на клюшку красную ленточку, перед тем как выйти на лед, и пишет маркером имя того, кому хотел бы посвятить гипотетический гол.
Когда-то мое имя не стиралось с его клюшки месяцами, а я визжала до хрипоты, если Даня загонял шайбу в ворота в «мою честь». Я не в курсе, кому посвящены его сегодняшние голы, но уверена: кому-то да посвящены.
— Но там только хорошее, — хнычет девушка Капустина. — Честно-честно… я все сама писала, своими руками! Скажи ему, Зай… — обращается она к своему парню, который чешет пальцем кончик носа.
Откашлявшись, Денис смотрит на Милохина и говорит:
— Беру все риски на себя.
— Это как? — интересуется тот. — Сожрешь бумажку и предсказание не сбудется?
С дивана раздается дружный смех, я и сама вынуждена закусить губу, чтобы сдержать улыбку. Все это настоящий абсурд, но, черт возьми, мои губы дрожат.
— Ага. Еще три раза плюну в колодец и по дереву постучу, — обещает Ден.
Ника озорно хохочет:
— Я тоже постучу! Тяни! Только не вскрывай! — кивает на печенье. — Я скажу, когда…
Капустин расслабленно достает закрученное рогаликом печенье и зажимает его в кулаке как человек, который точно знает — такая, как это несчастное печенье, вещь не может определить его судьбу, судьба полностью у него под контролем.
Пританцовывая под музыку, которую в колонки включил голосовой помощник, Ника предлагает «носок» всем по кругу: Альберту, который ныряет в него рукой с каменным лицом, Тане, следом девушке, рядом с которой моя подруга сидит…
Ника крутит бедрами, переходя от одного дивана к другому, и новоиспеченный парень Капустиной как под гипнозом следит за амплитудой их вращения до тех пор, пока не получает пинок под ребра от Тани, на щеках которой пляшут красные пятна. Я бы могла подумать, что это от огня, но камин здесь ненастоящий.
Милохин помалкивает, когда Ника оказывается перед ним. Выдержав раздражающую паузу, все же протягивает руку и ныряет пальцами в красный носок, как и Капустин зажимая свое предсказание в кулаке.
Я делаю свой выбор без театральных представлений и лишних эмоций. У меня маленький ребенок и заниматься всякой ерундой — мое главное развлечение в последние годы.
После того как я достаю свое печенье, наш «оракул» тоже долго роется в носке, ответственно выбирая себе предсказание, после сообщая:
— Открываем по очереди и читаем вслух, — деловито командует, подходя к Капустину. — Зай, ты первый! — кивает Денису, который пристроился плечом у стены, сложив на груди руки.
— Топи, Капуста, там не взятка! — топорно подбадривает Дениса тот самый Зеленый, считая, что его шутка уместна.
Ден вскрывает свое печенье и разворачивает скрученную в трубочку бумажку, после чего зачитывает:
— Ты скоро станешь… — замолкает, глядя на бумажку скептически, — да ну нафиг! — смеется и сминает в руке клочок, бросая его на журнальный столик.
— Безработным? — со смехом предполагает кто-то с дивана.
— Ну, За-ай, — возмущается Ника. — Это же шутка, что там у тебя? — подхватывает со столика бумажку и дочитывает. — Папой! Ты скоро станешь папочкой! — счастливо хлопает в ладоши блондинка.
Глинтвейн застревает у меня в горле, я вижу, что это происходит не только со мной. В комнате поднимается гогот, Таня стряхивает с платья капли напитка, которые расплескала, а Ника улыбается так, что ее белые зубы почти угрожают ослепить меня и всех остальных.
Кошусь на Милохина, который делает глубокий вдох и проводит по лицу ладонью, после чего кричит своему другу:
— Поздравляю!
— Отвали, — Денис снова посмеивается, потирая шею и отходя к камину.
— Теперь твоя очередь, — Ника останавливает выбор на Тане. — Будем чередовать мальчиков и девочек…
Капустин оборачивается через плечо, искоса глядя на курчавую макушку моей подруги, которая торопливо разламывает свое печенье и разворачивает предсказание, после чего несколько секунд молча водит по нему глазами.
— Любовь всей твоей жизни находится прямо перед глазами. Открой их шире, — произносит она вслух, после чего откидывается на спинку дивана и складывает на груди руки.
— Может, это я? — играет бровями Зеленый.
— У нее есть парень! — выкрикивает Ника, выбивая из притихшего Альберта удрученный вздох.
— Ладно, я следующий, — Зеленый быстро вскрывает печенье и зачитывает: — «Сегодня удачный день для зачатия», — хлопнув себя по бедру, он хохочет и, встав с дивана, впечатывает бумажку в ладонь вошедшего в комнату Страйка. — Это твое, — поясняет. — Пойду отолью.
— «Не думай, покупай!» — с заливистым смехом читает свою собственную бумажку Ника.
Среди прочего раздаются предсказания вроде «У тебя попросят в долг! Не давай!» и «Твоя жизнь перевернется с ног на голову», приближая мою очередь и очередь Милохина.
Кошусь на него, пока возится со своим печеньем, и продолжаю делать маленькие глотки из кружки.
— «Ты найдешь потерянную вещь», — читает Даня с бумажки. — Супер, — бормочет, бросая бумажку на подоконник. — У меня как раз пара сантиметров пропала.
Давлюсь глинтвейном и быстро утираю ладонью подбородок, пока Ника, зацепившись за информацию, спрашивает:
— Как это?
— Сам не врублюсь, — отвечает Милохин. — С утра все на месте было, может, плохо смотрел.
— Господи, заткнись… — издаю в его сторону приглушенное шипение. — Моя очередь! — прерываю этот бредовый разговор, вскрывая печенье и разворачивая свою бумажку. — «У тебя сегодня будет секс!» — зачитываю и только после того, как слова слетают с губ, понимаю, что поторопилась.
Ладони становятся слегка влажными, да и к щекам приливает краска, будто мне тринадцать и я на уроке анатомии. В последний раз секс у меня был почти полгода назад. Я встречалась со старшекурсником из своего университета около двух месяцев, потом мы расстались. Из-за меня. Хоть я и пыталась влюбиться, но так и не почувствовала чертовых бабочек у себя в животе, а без них у меня с мужчинами ничего не выходит, особенно секс.
С дивана ободряюще скандируют, Даня реагирует гробовым молчанием, которое оглушает. Отправляю бумажку туда же, куда несколькими секундами ранее Милохин бросил свою.
Уверена, здесь никто не воспринимает происходящее всерьез, но мое предсказание пляшет перед глазами теннисным мячиком. Чтобы его развидеть, смотрю перед собой, на «блестящую» Нику. Она нависает над Альбертом в ожидании, пока тот вскроет свое печенье, и говорит:
— Тебя назвали в честь… как же его… блин… ну… этот…
— Эйнштейн? — предполагает парень Капустиной, вскинув брови над дужками своих трендовых квадратных очков.
— Кто? — Ника непонимающе сводит к переносице свои тонкие брови. — Я про ювелира… Альберта Гилберта вообще-то…
Теряю нить диалога между девушкой Капустина и «парнем» Капустиной, ощутив, как в заднем кармане джинсов настойчиво вибрирует телефон.
На экране имя матери Власова, бабушки Маруси, и это означает, что трубку я возьму обязательно.
Прихватив кружку с недопитым глинтвейном, быстро ухожу из гостиной в поисках тихого места, но на этот раз держусь подальше от коридора, сразу поднимаясь вверх по лестнице на второй этаж, предполагая и рассчитывая на то, что преодолеть эту лестницу кое-кому будет очень непросто.
***
На моих закрытых веках пляшут красные огоньки, пробиваясь через них и заставляя распахнуть глаза так резко, будто кто-то щелкнул пальцами рядом с ухом.
Гирлянда на темном окне прямо напротив мигает в каком-то сумасшедшем режиме, от которого мгновенно устают глаза.
Отведя взгляд, осматриваюсь вокруг, пытаясь понять, где нахожусь и сколько сейчас времени. Вожу сонными глазами влево-вправо по потолку и по комнате, в углу которой стоит напольный торшер, давая тусклое освещение маленькой гостевой спальне.
В комнате очень тихо. Кроме моего дыхания не слышно ничего: даже ветра, порывы которого раскачивают кроны заснеженных деревьев за большим окном.
Резко приняв вертикальное положение, сбрасываю с себя клетчатый шерстяной плед, которым была накрыта и который не знаю откуда взялся.
Когда я присела на этот диван, никакого пледа поблизости не было. Сама не знаю, как уснула, все из-за сумасшествия этого дня и глинтвейна: он подействовал на меня как снотворное.
Роюсь в складках пледа, чтобы отыскать там свой телефон. Он здесь, и он показывает почти девять вечера.
Я проспала почти два часа!
Я никогда не засыпала в чужих домах, но после того, как пожелала Марусе спокойной ночи и коротко поговорила с ее бабушкой, присела на диван Капустина, и он оказался чертовски мягким…
Быстро расчесав пальцами волосы и оправив перекрутившийся на талии свитер, выглядываю из комнаты в коридор второго этажа, морщась от яркого света, который там горит.
Дом будто вымер…
Сбежав на цыпочках по ступеньками до середины лестницы, прислушиваюсь, но единственный звук поблизости — тихо работающий в гостиной телевизор, от его голубого свечения по полу пляшут блики. Вся эта тишина вокруг действует на меня так, что я инстинктивно боюсь шуметь и даже дышать.
Подойдя к дверному проему, заглядываю в гостиную, где никого, кроме… Милохина. Развалившись на диване и забросив на журнальный столик больную ногу, в темноте он смотрит хоккей. Под рукой на подлокотнике пристроена маленькая вазочка, из которой Даня что-то прихватывает и отправляет себе в рот.
Пользуясь тем, что все его внимание сконцентрировано на экране, смотрю на него, затаившись у двери, как вор.
Невозможно передать, как моей внутренней идиотке нравится в нем все: его фигура, все эти мышцы, четкий профиль, на котором пляшут блики. Нравится даже то, что Даня выглядит задумчивым, сосредоточенным и серьезным, будто разбирает игру по телевизору на атомы, а свет от экрана делает черты его лица тверже и резче. Мужественнее…
Заставляю глаза отлипнуть от его лица. Я не собираюсь быть пойманной, поэтому делаю шаг в гостиную и мрачно спрашиваю:
— Где все?
Даня резко поворачивает голову и садится, убрав ногу со столика и обтерев ладонь о ткань спортивных штанов. Секунду он тратит на то, чтобы осмотреть меня быстрым взглядом, и только потом отвечает:
— Уехали на холмы.
— Какие холмы? — переспрашиваю заторможено. — Зачем?
— Кататься на таблетках. Это горки, здесь недалеко, — говорит и трет ладонями лицо, после чего встряхивает головой, будто выходит из транса.
— Что, и Таня тоже? — уточняю недоверчиво, потому что не представляю, как Капустина могла согласиться на что-то подобное.
— Капуста был очень убедителен.
Вот уж не сомневаюсь, черт возьми.
— Давно они уехали? — спрашиваю, посмотрев на темное окно.
— Пару часов назад.
— А ты? — снова смотрю на Милохина.
— Что я?
— Ты почему не поехал?
— У меня насморк, — пожимает он плечом.
Очень смешно, если учитывать, что никаких признаков насморка у него нет, но смеяться над его шутками сегодня — не моя история.
— Тогда держись от меня подальше, — прошу, разворачиваясь. — Не хочу заразиться.
Сказав это, ухожу из гостиной на поиски кухни, потому что мне срочно нужен кофе. Чтобы взбодриться, ведь я, кажется, все еще сплю, раз думаю о том, как отлично вписывается в эту уютную домашнюю обстановку прославленная звезда НХЛ.
Я нахожу кухню сразу — она справа от лестницы. Дизайн очень сдержанный и стильный, как и везде в этом доме. На столе в центре комнаты тарелки с едой и полупустые бокалы всех калибров, будто гости этого дома сорвались с места внезапно. Рядом с микроволновкой стоит кофемашина, а чашек нигде не видно.
Приподнимаясь на носочках, открываю поочередно навесные ящики кухонного гарнитура.
За спиной раздается шарканье резиновых шлепанцев по деревянному полу, и оно приближается, но я, не оборачиваясь, достаю из шкафчика с посудой большую кружку-снеговика, после чего принимаюсь искать, чем заправить кофемашину.
— Я бы тоже не отказался от кофе, — слышу голос Милохина.
Как это ни удивительно, в кухне Капустина все разложено по своим местам и в идеальном порядке, просто как в аптеке.
Может, потому что он не так часто готовит на своей кухне, а может, это врожденная особенность Дениса, именно поэтому у него так отлично выходит зарабатывать себе на жизнь мозгами.
— Ради бога, — нахожу в ящике таблетки. — Здесь на всех хватит, — принимаюсь изучать стоящий перед собой аппарат. — Ты знаешь, как она включается? — смотрю на Даню, обернувшись.
Прислонившись плечом к дверному косяку, он за мной наблюдает, затем выпрямляется и неторопливо направляется ко мне, в ответ на что я делаю шаг в сторону, уступая ему место.
Милохин ловко загружает кофемашину и подставляет туда кружку, догадываюсь, что здесь, на этой кухне, он варит кофе не в первый и даже не во второй раз. Оставляю свои наблюдения без комментариев, ведь у меня нет цели завязать разговор. Совсем нет!
Машина начинает гудеть и тарахтеть.
Сложив на груди руки, прислоняюсь поясницей к столешнице и пересекаюсь глазами с Милохиным, который смотрит на меня, повернув голову.
Он смотрит в мое лицо, блуждая по нему взглядом, будто с тех пор, как мы встретились, не делал этого каждый раз, но конкретно сейчас я застываю, ведь он вдруг поднимает руку и прихватывает ладонью прядь моих волос.
Мои глаза становятся круглыми, как у куклы Блайз, которую обожает Маруся.
Даня пропускает мои волосы между пальцев, после чего заправляет мне за ухо, говоря:
— Ты совсем не изменилась.
Смотрю на него отупело, потому что его пальцы задели щеку, и от этого касания по телу во все стороны разбежались искристые мурашки. Его близость снова забивает мои рецепторы, а когда Милохин смотрит на мои губы, даже шум кофемашины для меня исчезает.
Я тоже смотрю на него. Впервые с нашей встречи изучаю так близко: контуры его лица, носа, очертания маленького шрама на подбородке, маленькую трещинку, вертикально пересекающую нижнюю губу.
До него хочется дотронуться. Он слишком настоящий и живой, а я, судя по всему, слишком забыла, что значит касаться мужчины, от которого возникают те самые мурашки.
Кофемашина издает пищащий сигнал, возвращая на землю. Тряхнув головой, сбрасываю руку Дани и сообщаю тихо, но убедительно:
— Тебе это кажется. Мне больше не семнадцать.
— Я знаю сколько тебе. Ты не изменилась, — повторяет.
Мне было бы в сто раз проще, если бы он не был таким серьезным, произнося все это. Чтобы не смотрел на меня так внимательно и нервирующе вдумчиво!
— Чего тебе нужно, Милохин? — спрашиваю напряженно.
— Я хотел увидеть тебя сегодня, — сообщает, продолжая смотреть этим своим взглядом.
— Зачем?
— Пообщаться. Это разве не взаимно? Ты не хотела увидеть меня?
Поджав губы, проговариваю:
— Вчера утром я даже с трудом помнила о твоем существовании.
— А сейчас? — его бровь слегка выгибается.
— А сейчас… — набираю в грудь воздуха, чтобы соврать: сказать, что сейчас мне плевать на него так же, как вчера утром, но я отвратительно вру, когда взволнована! — Я собираюсь вернуться домой, как только Таня вернется.
— Точно. К дочери, — кивает Милохин. — Так как ее зовут? Ты не сказала.
— Мария.
— Сколько ей лет?
— Пять с половиной. Если у тебя есть еще вопросы, можешь прислать их мне на почту, — оттеснив его в сторону, забираю из кофемашины кружку.
— Может, мы поступим проще: поужинаем вместе и ты расскажешь мне о себе?
Вспыхнув, поворачиваю голову и бросаю:
— А ты не подумал, что моему мужу это может не понравиться?
— Насколько я знаю, мужа у тебя нет, — выдает убежденно.
Он что, обсуждал меня со своим другом?! Или с кем-то еще?
— Тебе скучно или вроде того? — спрашиваю, отбросив все шутки. — Что ты делаешь?
— Я приглашаю тебя на ужин. Что, хреново выходит? — Даня указательным пальцем проводит по брови.
— Я не пойду с тобой на ужин, даже если ты будешь последним мужчиной на Земле.
В ответ на мое негодование он улыбается.
— Почему? От меня воняет?
Я не разделяю его веселья. Я слишком взволнованна. Слишком! Я, Милохин, ужин… это чертовски заманчиво, но мой ответ самой себе — «ни за что» …
Зачем нам встречаться? Общаться, будто мы старые добрые друзья? Но именно так, кажется, Даня и считает. Но мы не старые добрые друзья. Мы вообще не друзья! И вряд ли ими когда-нибудь будем.
— Я не ужинаю со своими бывшими, — отрезаю.
— Сделай мне минет, и я перестану быть бывшим, — предлагает невозмутимо.
Открыв рот, смотрю на него и не могу поверить в то, что он сейчас сказал. От возмущения лицо покрывается пятнами. В глазах Дани опасные искры, и он не собирается забирать слова назад, а я…
Подняв руку, отвешиваю ему пощечину.
Не такую, которая могла бы свернуть ему шею или сломать мне руку, но достаточно ощутимую, чтобы он слегка дернул головой, а моя ладонь вспыхнула.
— Пошел ты, Милохин!
— А вот и первая ссора, — кивает он одобрительно, оставаясь все таким же невозмутимым.
Мои щеки все еще горят, а глаза круглые.
Он взбудоражил все мои внутренности всего за две секунды, и теперь я уже не знаю, чего хочу больше — отвесить пощечину второй его щеке, или… или повиснуть у него на шее и зло поцеловать… укусить его красивый рот, будто мне снова семнадцать, и мы ссоримся в пух и прах после того, как я приревновала его к очередной хоккейной фанатке…
Свой пульс я ощущаю в горле.
Тишину дома внезапно взрывает шум из коридора, и я срываюсь с места, толкая Милохина в грудь и заставляя отойти в сторону. Несусь на возбужденные звуки голосов, рассчитывая затолкать свою подругу в такси и убраться с дачи Капустина прямо сейчас.
Перед дверью снова толкучка, но все расступаются, когда на пороге появляется Страйк, таща на себе Альберта, который еле переставляет ноги и выглядит абсолютно невменяемым и беспомощным.
Поверить не могу! Он в стельку пьяный!
— Осторожнее! — шикает Таня, входя в дом вслед за ними и держа в руках очки своего «парня». — Голову ему не отбей!