7 глава
Юлия
Сердце все еще колотится. Я изо всех сил пытаюсь дышать ровно и сконцентрироваться на том, что творится перед моими глазами, а не на том, как в прихожей появляется Милохин, медленно выходя из кухни.
Спрятав ладони в карманы спортивных штанов, смотрит на меня поверх всей этой суеты, и его лицо предельно серьезным, как и взгляд, которым он прожигает меня через разделяющие нас метры.
Резко мотнув головой, отворачиваюсь и вперяю глаза в громадную фигуру Артура Страйка, который басит, крутясь вместе с Альбертом вокруг своей оси:
— Куда его?
— Наверх, — распоряжается Капустин, энергично входя в дом с большой сумкой-холодильником на плече.
— Может, ему сделать чаю? — пищит Ника, суетливо разматывая шелковый платок на своей голове. — Или подогреть еду?
— Не трогайте его! — рычит Таня, вручая мне свою куртку, которую успела снять.
Прижав куртку к груди, чувствую, как замедляется пульс, но я все еще сама не своя, поэтому молчу как рыба, наблюдая за Таней, которая, присев на корточки, стягивает с ног Альберта ботинки.
Ее брови нахмурены, губы поджаты, а глаза мечут молнии, пока дергает за шнурки, пытаясь их ослабить.
Стоя над ней, Капустин опускает на пол сумку и наблюдает за резкими движениями моей подруги с нейтральным выражением на лице, я же перевожу глаза на пьяного вдрызг друга Капустиной. Его джинсы местами мокрые, на колене дырка, а куртка вся в снегу.
— Что с ним случилось? — спрашиваю в неверии.
— Неудачный день. Ретроградный Меркурий, — отвечает Капустин. — По радио передавали.
Таня посылает ему взбешенный взгляд и шипит Страйку:
— Ему нельзя много пить! У него непереносимость алкоголя!
— Да я ему одну рюмку-то и налил, — оправдывается тот. — Ну да, крепкая штука, но кто ж знал…
— Одну?! — Таня сверлит его гневным взглядом, падая на задницу вместе с ботинком, который наконец-то стащила с Альберта. — Он уже еле на ногах стоял, когда я вернулась!
Я не спрашиваю, откуда она вернулась. Ее куртка тоже мокрая, волосы растрепаны ветром, на щеках горит румянец, будто она раз десять съехала с холма и столько же раз поднялась обратно.
Парень мямлит что-то нечленораздельное, когда Таня пробует стащить с него второй заляпанный снегом ботинок. Расправившись с обувью, принимается снимать с Альберта куртку, сдувая с лица упавшую на него прядь волос.
— Помочь? — спрашиваю ее.
— Не знаю… — отвечает растерянно.
Вручив мне куртку Альберта, быстро разувается и поднимается по лестнице вслед за Страйком и Капустиным, которые подхватили Альберт под обе руки.
— Блин, а он тяжелый… — голос Страйка раздается уже в коридоре.
— Че там случилось? — слышу вопрос Милохина, обращенный к кому-то из вошедших в дом парней.
Проигнорировав их гогот, убираю одежду в шкаф и тоже поднимаюсь наверх, следуя на звуки возни и топота.
Когда вхожу в комнату, «парня» Капустиной уже укладывают на диван, где буквально полчаса назад спала я сама.
Альберт распластывается на диване в неестественной позе и выглядит, черт возьми, мертвым!
— Нужно его раздеть… — страдальчески тянет Таня, убирая с лица волосы.
— Раздевание у вас в первый раз? — с иронией интересуется Капустин, отходя от дивана.
— Знаешь что?! — развернувшись на пятках, Таня тычет в него пальцем. — Никто не просил тебя ему подливать! И наши с ним дела тебя не касаются!
— Ну извини, — разводит Денис руками. — Никто не заставлял его пить.
— Блин, Танюх, извини, — в отличие от Капустина Страйк выглядит действительно виноватым. — Не думали, что его так развезет.
— О, господи! — приложив пальцы к вискам, Таня закрывает глаза. — Выметайтесь отсюда. Оба!
Несмотря на то что это его дом, Денис размеренно идет к двери, на ходу расстегивая собственную куртку и говоря:
— У меня есть аспирин, если что.
— Засунь его себе в задницу! — летит ему вслед.
Когда за Страйком закрывается дверь, Таня устало плюхается на диван, потеснив бесконечные ноги Альберта.
— Я не могу оставить его здесь одного. С этими придурками.
Внутри поднимается паника, и я звонко спрашиваю:
— Ты хочешь сказать, что мы останемся здесь на ночь?
— А что ты предлагаешь? — возмущается она. — Везти его в таком состоянии в город? Он же… всю машину…
— Я поняла! — обрываю ее, подлетая к окну и чувствуя, как в виске болезненно пульсирует вена.
Остаться здесь на ночь? Моя ладонь до сих пор горит от «воспоминаний».
Я рассчитывала «переварить» Милохина и его выкрутасы дома, в родных стенах, теперь придется спать с ним под одной крышей.
Не уверена, что вообще смогу уснуть, помня чертей, которых увидела в его глазах там, на кухне.
— Ему нужна вода, — кивает Таня на Альберта. — У него будет обезвоживание, — смотрит на его бледное лицо. — Принесешь? А я пока попробую его раздеть, — кривится с обреченным вздохом.
— Ладно… — выхожу из комнаты, оставив дверь открытой.
Быстро сбегаю по ступенькам, натыкаясь на Нику, которая вешает в шкаф свою шубу и, увидев меня, участливо спрашивает:
— Ну как он? Бедненький…
— Жить будет, — отвечаю, проходя мимо нее.
В гостиной снова галдеж. Иду на кухню, обнаруживаю там сидящих друг напротив друга Милохина и Капустина. Их тихий разговор мгновенно прекращается, и две пары глаз обращаются ко мне.
Проигнорировав обоих, двигаюсь к тому ящику, в котором в прошлый раз обнаружила посуду.
— Ладно, пойду ворота закрою, — объявляет Денис, вставая из-за стола. — Будь как дома, Гаврилка.
— То есть я могу переночевать в твоей спальне? — бросаю ему.
Денис посмеивается, отвечая:
— Где пожелаешь, Юлька.
Поджав губы, смотрю перед собой, пока его шаги не стихают. В комнате повисает тишина, ее я тоже игнорирую. Открываю холодильник в поисках воды, но, кроме бутылок с алкоголем, ничего не нахожу.
— В этом доме есть вода? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Да, в кладовой, — отвечает Милохин.
Развернувшись, иду к двери, собираюсь отправиться на поиски кладовой, но Даня встает со стула и перехватывает мой локоть. Развернув к себе лицом, говорит:
— Куда ты? Я сам принесу.
Я не смотрю в его глаза. Только на его пальцы, которые сжимают мою руку: не больно и не настойчиво, но я не тороплюсь вырваться и убежать.
— Не хочу перегружать твою ногу, — говорю ему. — Вдруг ты споткнешься и сломаешь себе еще что-нибудь. Нос или руку… — вкрадчиво осыпаю его предсказаниями.
— Юля! — тормозит он меня.
Вскинув глаза, встречаю устремленный на меня взгляд исподлобья, в котором искрится веселье. Его губы улыбаются и произносят:
— Только не бросай меня под машину. Остановись.
— Отпусти… — отвожу от него глаза.
— Извини, — говорит, не разжимая пальцев. — Я перегнул палку.
— Когда? — смотрю на него с вызовом. — Когда светил голой задницей? Или когда полчаса назад предложил сделать тебе минет?
— Извини, — повторяет, не собираясь уточнять. — Я… — качает головой. — Просто хочу узнать, как ты теперь живешь.
— У меня был опыт минета, если тебя интересовало это, — сообщаю, чувствуя, как мои щеки взрываются красным, ведь это ложь.
У меня не было такого опыта с ним, я была такой пугливой и скромной, что заставляла его выключать свет, когда мы оставались наедине, по крайней мере поначалу уж точно. И за семь лет в моей жизни не появилось человека, с которым я бы хотела приобрести опыт такой интимной ласки.
— Ты покраснела, — Даня поднимает руку, будто хочет дотронуться до моей щеки, но потом опускает, делая глубокий вдох. — Тебе идет, — кружит по моему лицу взглядом. — Я миллион лет не видел, чтобы девушка краснела.
От этих слов я краснею еще больше, чувствуя себя неопытной простушкой рядом с его уверенностью в себе. Это отзывается в теле трепетом, как и его взгляд, в котором скачут пугающие меня эмоции.
Он и правда изменился. Это я не изменилась. Он был прав…
— Перед Новым годом случаются чудеса. Наслаждайся, — желаю ему.
— Спасибо. Я почти перестал в них верить, — сглаживает он мою колкость.
Во мне бурлит слишком много всего, чтобы прятать шипы, поэтому запальчиво говорю:
— Не поверишь, я тоже. Я вообще ненавижу Новый год! А знаешь почему?
— Нет. Расскажешь?
— В Новый год семь лет назад я поняла, что ты выбросил меня из своей жизни и даже не попрощался, — проговариваю на одном дыхании. — Ты обещал… что мы встретим его вместе… с тех пор я этот праздник терпеть не могу.
Сглотнув, я уже жалею о том, что влезла в эту трясину. В прошлое, в котором семнадцатилетняя девчонка шлет своему парню сообщения в новогоднюю ночь, надеясь, что хотя бы на этот раз он ей ответит.
Он уехал в сентябре, и с каждым месяцем вестей от него становилось все меньше и меньше. Я писала ему о том, что дико скучаю. Что дни без него стали пустыми, неинтересными и тянутся бесконечно долго. Я рассказывала ему о своей учебе в университете, о новых знакомых и о том, как безумно жду нашей встречи. Как мониторю билеты в Канаду и ругаюсь с папой, потому что он не отпускает…
Я желала ему доброго утра и спокойной ночи. Я желала ему успехов и верила, что у него все получится. И у него получалось…
К декабрю от него приходило в лучшем случае одно сообщение в неделю, но я ведь знала, как много он тренируется. И про разницу во времени я тоже знала, но мне было семнадцать, и я любила его, а все остальное мне казалось неважным.
«С Новым годом. Я люблю тебя», — это сообщение было моим последним.
Оно так и осталось неотвеченным. Больше я ему не писала. Он мне тоже.
Я не люблю Новый год. Милохин умудрился оставить отпечаток в моей жизни, а я в его очень вряд ли.
Его лицо каменеет, взгляд становится напряженным. Тяжелым!
— Юль… — прикрывает на секунду глаза. — Все это сложно…
— Так всегда говорят, когда нечего больше сказать.
— Юля…
— Просто отвали от меня, — прошу его хрипло, вырвав руку.
Выйдя из кухни, носом врезаюсь в громадную грудь Страйка, который сжимает мои плечи, смеясь:
— Полегче, красавица.
— Покажи, где здесь кладовка, — прошу, пряча от многодетного отца свои затуманенные слезами глаза.
***
— Ты спишь? — полушепотом спрашивает Капустина.
Отрываю голову от подушки и смотрю на крадущуюся в темноте подругу.
Прижимая к груди вещи, Таня бесшумно передвигается по хозяйской спальне, выискивая место, куда их положить. На ней одноразовые белые тапочки и длинный банный халат, прикрывающий пятки. Точно такой же сейчас и на мне. Капустин предложил их нам вместе со своей комнатой и пожеланиями доброй ночи.
Большая часть гостей разъехалась примерно час назад, включая Страйка и его семью, но кое-кто остался на ночь, заняв диваны внизу и еще одну гостевую комнату здесь, наверху. Сам хозяин отправился спать в баню, а судьба его девушки мне не известна. Переживать о том, где будет спать Ника, в любом случает не стоит. Она никогда не ляжет там, где нет пятизвездочных условий. В этом я не сомневаюсь.
— Нет… — подложив под щеку руки, слушаю, как в окно стучится промозглый декабрьский ветер. — Как Альберт?
— Дышит, — говорит она, отбросив одеяло со своего края кровати.
Замерев, кусает губы, будто не рискует ложиться. Придирчиво осмотрев подушку, говорит:
— Я не смогу уснуть в постели Капустина. Я его убить готова. Там чисто?
— По-моему, тут до нас никто не спал, — успокаиваю ее. — Белье новое.
Постельное действительно пахнет свежестью и новизной, будто оно только из упаковки.
Тяжело вздохнув, Таня забирается в постель и вытягивается струной, словно лежит на гвоздях.
— Я не хотела ломать твои планы на сегодня, — устало шепчу, глядя в потолок, по которому мечутся тени деревьев.
— У меня не было запланировано ничего важного, — отзывается она.
— А у Альберта?
— Думаю, мы больше не друзья…
Мы синхронно смеемся, а потом замолкаем, думая о своем.
— А что Милохин? — нарушает тишину Таня. — Он на тебя весь вечер пялился… я хотела вылить ему за шиворот глинтвейн. И насыпать снега в штаны, если бы он поехал с нами на холмы…
Я не могу разделить ее кровожадных порывов. Мне слишком хочется знать больше, поэтому тихо спрашиваю:
— Почему он не поехал?
— Думаешь, он мне объяснил? — фыркает она, повернувшись ко мне лицом и подперев щеку ладонью. Делаю то же самое, рассматривая мелко закрученные после душа прядки волос вокруг ее лица. — Он вечно был себе на уме, звезда, тоже мне. Как ты могла вытерпеть его целых полгода?
— Очень просто…
Вздохнув, Таня переворачивается на спину.
Вряд ли ей нужен мой развернутый ответ, тем более она и так знает, что те полгода были самыми яркими и незабываемыми в моей жизни.
Я утонула в Милохине с головой, нырнула, даже не задумываясь. Влюбилась в его лицо, через секунду в его улыбку, потом в него целиком. Даже в то, как он держал в руках клюшку!
Он водил меня в кино, на свидания, а поцеловал только через две недели после знакомства, когда я сама его попросила, не в состоянии больше терпеть.
Я была неопытной, и его поцелуй показался мне чем-то космическим, чертовски взрослым и умелым. Он поцеловал меня так, что я чуть не свалилась в обморок, лишь спустя время я поняла, как сильно Даня себя сдерживает, чтобы не напугать.
До Милохина на меня никогда так не смотрели парни. И после него тоже. Будто готов меня съесть. Словно ему даже на минуту не хочется выпускать мою руку из своей и не хочется выпускать меня из машины, когда уже пора домой.
Возможно, я была наивной глупой девочкой, и тогда все это мне просто показалось, ведь в семнадцать ты влюбляешься сердцем, телом и ощущениями, и уж никак не мозгами, но сейчас мне двадцать четыре, а мое тело снова меня предает!
Я не вспоминала о Милохине с тех пор, как впервые взяла на руки дочь. Он стерся, стал воспоминанием, от которого только иногда, в какие-то особые дни слегка щемило сердце, а потом и это прошло. Я не думала о нем, не искала информации и тем более не надеялась снова его увидеть.
Теперь он здесь, на расстоянии, которое можно измерить метрами, и это не дает мне покоя, как больной зуб! Может, потому что все свои чувства и обиду я похоронила в себе молча, ни с кем толком их не разделив.
Мне некому было о них рассказать. Уж точно не моему отцу. Я толком не могла разделить свою боль даже с Таней, ведь мы часто ссорились тогда из-за Милохина. Из-за того, что я проводила с ним каждую свободную минуту своего времени…
Я варилась в своих переживаниях одна, и, как вредный обиженный ребенок, хотела сделать Милохину так же больно, как он сделал мне, даже если он об этом никогда не узнает. Он и не узнал, а я… наделала глупостей…
Мы познакомились с Власовым в сентябре, в столовой. Родион предложил мне кофе. Привлекательный самоуверенный сын декана. Он умел произвести впечатление. Был милым и обаятельным, когда ему это было нужно.
Искал со мной встречи на переменах и осыпал комплиментами, которые я не принимала. У меня был парень. Мой непрошибаемый хоккеист, к которому неслась в объятия после занятий.
Власов усмехался и говорил: парень не стена, подвинется. Наверное, для него это было чем-то вроде состязания, азарта, а Даня… ему я про Родиона даже никогда не рассказывала. Милохин готовился к отъезду, в тот период нам было ни до чего.
А потом случился тот Новый год. Сообщение, которое Милохин прочитал и на которое не ответил. Наверное, ему было некогда, ведь его сторис пестрили прямыми трансляциями того, как встречают Новый год спортсмены Канадского “Виннипег Джетс” — ярко, с размахом и морем раздетых девушек, украшающих хоккеистов как новогодние гирлянды.
В ту ночь я и наделала глупостей, а в эту хочу делать лишь то, что хочу.
Откинув одеяло, встаю с кровати, слыша тихое посапывание Тани.
Для человека, который боялся не уснуть, она выглядит чертовски спящей.
В отличие от нее, я действительно не смогу уснуть! Внутри меня словно сработал старый заржавевший механизм, который годами не заводился, и я не боюсь этого скрипа.
Обняв себя руками, меряю босыми ногами комнату. Подхожу к окну и смотрю, как ветер поднимает с земли снег, закручивая его крошечными торнадо.
Приняв решение, распахиваю дверь и на цыпочках выхожу в коридор, но, добежав до лестницы, разворачиваюсь и возвращаюсь назад в комнату. Прикрыв дверь и подперев ее спиной, дышу медленно и глубоко, давая себе еще немного времени.
Развернувшись, снова выхожу из комнаты и сбегаю вниз по лестнице. Из гостиной доносится дружный храп, по полу пляшут разноцветные огни гирлянд.
Мои ладони влажные и холодные, когда берусь за дверную ручку кабинета первого этажа.
За дверью мертвая тишина, но я упрямо смотрю перед собой и вхожу в комнату без стука.
Если бы обнаружила его сладко спящим, я бы ушла. И никогда больше не заговорила бы с ним. Никогда и ни за что.
Но он не спит.
Вытянувшись на диване и закинув за голову руку, Милохин смотрит в потолок и резко переводит глаза на меня.
Комнату освещает только маленькая елка со светящимися серебром иголками, но этого света достаточно, чтобы видеть каждую деталь, каждую черточку на напряженном лице.
Даня медленно выпрямляется и опускает ноги на пол, очевидно, понятия не имея, чего от меня ожидать, но, осмотрев с головы до ног, буднично спрашивает:
— Ты почему босая?
Смотрю на него, высверливая дыру во лбу.
Если он по каким-то причинам решил, что сам управляет сегодняшней игрой, то мои черти велят ему передать: это не так, приятель!
Вхожу в комнату и закрываю за собой дверь, нащупывая замок, который проворачиваю несколько раз.
— Ты женат? — спрашиваю, игнорируя его вопрос.
Теперь его брови чуть взлетают вверх.
— Женат ли я?
— Да, — говорю настойчиво, слегка повысив голос.
— Никогда не был.
— У тебя кто-то есть? Девушка… подруга…
— Что ты сейчас делаешь? — спрашивает он строго.
Его строгость меня злит. Я не член его команды. Не младший подопечный.
— Так есть или нет? — говорю резко.
— Нет, — также резко отвечает он. — Юля. Что. Ты. Делаешь?
Положив руку на пояс своего халата, упрямо не отвожу взгляд и тяну за концы, позволяя полам халата разойтись в стороны. Под ним на мне ничего нет.
Милохин вперяет взгляд куда-то в район моего живота, и крылья его носа вздрагивают от резкого вдоха. Подняв глаза к моему лицу, говорит:
— Здесь холодно. Замерзнешь.
Мои щеки обдает краской, кончики ушей тоже горят.
— Мне ничего от тебя не нужно: никаких обещаний, ничего, — говорю немного хрипло. — Я о тебе и правда не вспоминала, Милохин. Это просто на одну ночь, — сгребаю пальцами ворот халата. — Если не хочешь, я уйду.
Даня опускает голову и трет ладонями лицо. Когда смотрит на меня вновь, оно все такое же серьезное.
— Юля… ты сейчас делаешь глупость.
— Глупость?! — восклицаю. — Я делаю, что хочу. Сейчас я хочу заняться с тобой сексом. Все просто.
Я делаю это для себя. Мне ничего от него не нужно. Ничего! Кроме тех гребанных бабочек в животе!
— Так хочешь или нет? — выпаливаю. — Только сегодня и только сейчас!
Желваки на его щеках пляшут. Он сжимает зубы и громко сопит, будто я предложила отдать мне свою почку.
— Хочу ли я? — лает. — Да, хочу.
— Вот и отлично.
— Слушай… — снова проводит по лицу рукой. — Это не…
— Я не разговаривать сюда пришла, — обрываю его.
Он снова играет желваками. Злится. Разводит руки в стороны, будто предоставляя всего себя целиком, и раздраженно бросает:
— Ну окей! Давай!