12 глава
Юлия
Всю дорогу до места назначения без умолку болтает лишь моя дочь.
Милохин отвечает на ее бесчисленные вопросы, не очень плавно переключая передачи на древней механической коробке, а я просто притворяюсь глухонемой, хоть и знаю — Даня ни на секунду не забывает о том, что я здесь.
Я ловлю его взгляд на себе то и дело: на лице, на пальцах, в которых перебираю ремешок сумки. Будто он тоже нервничает, как и я, черт возьми.
— Мама, мама смотри! — взвизгивает дочь.
Я и сама вижу впереди, за лобовым стеклом, огни снизу доверху украшенного парка и гигантскую дугу колеса обозрения, которое светится. Музыка становится громче с каждым метром, когда подъезжаем к платной парковке вдоль ограды. По тротуару ко входу в парк тянется целый караван людей; размах этого мероприятия впечатляет.
Милохину приходится сделать три круга по парковке, прежде чем занять освободившееся после отъехавшей машины место.
Все это время Маруся не отлипает от окна, изнывая от желания выскочить скорее наружу.
Я выбираюсь из машины первая, не дожидаясь, пока Милохин подаст мне руку.
Натягивая варежки и морозя легкие холодным воздухом, наблюдаю, как Даня помогает Марусе выбраться с заднего сидения.
Даже к этим простым контактам между ними мне нужно привыкнуть. К тому, как сосредоточенно Милохин присматривается к лицу моей дочери и прислушивается к ее тонкому голосу, но по-прежнему боится прикоснуться к ней лишний раз, будто она диковинное создание, белый единорог в его мире.
Мы заходим в парк вместе с потоком людей, и я прошу Марусю взять меня за руку.
— Замерзла? — слышу голос Дани, когда он склоняет голову чуть ближе к моей.
По телу гуляет легкий озноб, я не уверена, что от холода, но, глядя себе под ноги, отвечаю:
— Да…
Я не нахожу смелости смотреть ему в глаза. Его ладонь лежит на моей талии. Максимально учтиво, но я чувствую ее так, будто она наэлектризована. Чувствую и ничего с этим не делаю, позволяя ему быть так близко.
Десять минут спустя ладони греет стакан горячего глинтвейна, и я смотрю на город из кабинки колеса обозрения — с высоты многоэтажного дома, от которой перехватывает дыхание. Это колесо недавно пережило реконструкцию и стало новым аттракционом в городе.
Глаза Маруси мерцают как звездочки. Упершись ладошками в стекло, дочь изумленно рассматривает разноцветные огни под нами. Даня тоже смотрит вниз, когда перевожу на него взгляд.
В последний раз, я каталась на этом колесе, когда моей дочери еще не было на свете… и делала я это с ним, с Милохиным. Мы целый час провели в старой скрипучей кабинке, и мои губы после той поездки горели до самого утра.
Он помнит. Я знаю, что помнит. Потому что… чувствую нас!
Поймав мой взгляд, которым украдкой за ним наблюдала, Даня кивает на макушку Маруси и спрашивает:
— Она когда-нибудь выключается?
— Да… ночью, — отвечаю ему.
Опустив глаза на свои ботинки, он трет ладонью шею под паркой, а когда снова возвращает на меня взгляд, замечает:
— Она очень на тебя похожа. Это… забавно…
— Спасибо.
— Мне это кажется потрясающим и идеальным, — чешет он бровь.
Сглотнув, я смотрю на него исподлобья и спрашиваю с вызовом:
— Хочешь детей?
Вопрос меня саму задевает за живое, а Милохин… я не успеваю получить его ответ, ведь, растопырив пальцы на руках, Маруся сообщает:
— У меня будет десять детей! Я поженюсь с Максимом. У меня будет пышное платье…
Даня улыбается, глядя в свой кофейный стакан, а я понимаю, что слишком сильно ждала его ответа, и теперь он не будет давать мне покоя.
Маруся не может устоять на месте, когда выбираемся из кабинки, попадая в гущу хаотичного движения.
Между людьми носится детский хоровод во главе со Снегурочкой, к которому моя дочь на несколько минут присоединяется.
Мы с Даней остаемся наблюдать за змейкой у торговой палатки, но потом он оставляет меня одну и возвращается через минуту с горячей кукурузой в руках.
От его заботы я чувствую себя будоражаще странно, потому что слишком привыкла быть на обратной стороне.
Привыкла быть тем, кто заботится, а не наоборот. О Марусе и о своем отце. Семь лет назад заботу Милохина я принимала безоговорочно, сегодня — не знаю, что мне с ней делать. Что делать с ним и его выкрутасами, которые сводят меня с ума последние пять дней?!
Маруся возникает рядом, как маленький смерч, наперегонки с Даней сметает свою кукурузу, а потом наворачивает круги вокруг новогодней елки.
Все дорожки в этом парке так или иначе приводят на каток. Пока я сбрасываю Тане сообщение с информацией о своей локации, Даня берет в аренду коньки для себя и Маруси, я же слишком устала за день, чтобы соваться на лёд.
Решаю остаться у бортика и подождать подругу.
Присев на корточки напротив скамейки, помогаю дочери обуть коньки, пока Милохин обувает свои.
— Ого! Какие большие! — восклицает Маруся, глядя на коньки Дани. — А какой у них размер?
— Сорок второй, — сообщает Милохин.
— Ого! А такие бывают?! Мам! Мама! У Дани сорок второй размер! — сообщает мне, захлебываясь эмоциями.
Закусив губу, я прячу от нее глаза, а потом с замиранием сердца наблюдаю, как дочь вкладывает свою одетую в варежку ладошку в ладонь Дани и он помогает ей спуститься на лед, после чего, расстегнув парку, ступает на него сам.
Это его стихия.
У него и правда безупречная координация, а его тело двигается с энергией и отточенной техникой, даже когда он делает элементарные движения ногами, разгоняясь.
Сделав вокруг Маруси круг, от которого даже мое сердце заходится от адреналина, он заставляет ее визжать и хохотать, после чего подхватывает под мышки и разгоняется вместе с ней, везя ее между своих ног, как пищащую от восторга куклу.
Она такая маленькая рядом с ним, а он… осторожен…
От его пируэтов мое сердце то останавливается, то срывается в галоп, но я доверяю ему, даже не сомневаясь, что он полностью контролирует ситуацию и скорее умрет, чем вернет мне моего ребенка Не в целости и сохранности.
— Ну надо же… — слышу язвительный смешок за спиной и резко оборачиваюсь. — Где бы еще встретились?
Глаза Власова исследуют меня с ленью, губы кривятся.
На нем пуховик до колен, на голову наброшен капюшон, но мне не нужно всматриваться в него сильно, чтобы понять — он пьян.
Я ненавижу соприкасаться с ним таким и делаю шаг назад, врезаясь спиной в бортик катка. Заметив это, Родион хватает меня за запястье и больно сжимает.
— А где привет? Давно не виделись, любимая.
— Отпусти, — выдергиваю руку.
— Че еще за хер в красной шапке? — кивает мне за спину.
— Власов, иди куда шел, — шиплю. — А лучше иди проспись.
— Родь, погнали! — кричит ему один из приятелей, которые небольшой кучкой топчутся в стороне. С ними пара хохочущих девиц, и на вид им даже двадцати нет.
— Че, мужика себе завела? — злой, он хватает меня за плечо. — Я что-то не припомню, чтобы у меня разрешение спрашивали. Я против, чтобы рядом с моей дочерью ебари твои крутились, поняла, Гаврилина?
Я слишком хорошо помню, что бывает, когда он такой. Я помню, что Власова лучше не злить, когда он пьян, иначе его станет слишком много, а я не знаю, как ему такому сопротивляться, ведь он сильнее. И не только физически.
— Мне больно, отпусти, — говорю хрипло, стараясь не кричать.
— Отпусти. Ее. — Слышу за спиной угрожающий голос и зажмуриваю глаза.
— Мы разговариваем, — усмехается Власов. — Не видишь? — нахально выгибает брови.
— Вижу. Отпусти. Ее. — Жестко повторяет Даня.
Повернув голову, смотрю на него, и состояние моего сердечного ритма близко к ста двадцати ударам в минуту!
Стоя за бортиком прямо у меня за спиной, Милохин смотрит на Родиона без шуток, и его пристальный, как сканер, взгляд изучает Власова. От этого мой пульс частит еще сильнее, ведь они никогда не были знакомы. И они будто из разных вселенных, ни в чем не похожи.
— Все нормально… — в панике пытаюсь затушить нарастающий конфликт. — Я сама разберусь.
Милохин не двигается с места и никак не реагирует.
Его поведение было очевидным еще до того, как я раскрыла рот, на что я вообще рассчитывала?!
— Пусть отвалит, — смотрит на меня Родион. — Это семейные дела.
Даня переводит глаза с него на меня, и они опасно сощурены.
Своим взглядом я мечусь по катку в поисках Маруси и вижу ее яркую куртку возле противоположного бортика. Дочь в компании своего друга Максима, и они заняты разглядыванием чего-то в его руке под присмотром отца мальчика.
— А он у тебя тупой, да? — слышу ядовитую ухмылку Власова, на которую реагирую моментально, выкрикивая:
— Заткнись! — Вскипаю, глядя на него.
Будто очнувшись, наконец-то выдергиваю руку из его хватки, но Власов снова хватает меня за рукав.
Между мной и Родионом вклинивается рука Милохина, и это происходит мгновенно. Даня хватает его за распахнутый воротник куртки и дергает на себя рывком, а потом ударяет по носу Власова своим лбом.
Отпрыгнув в сторону, слышу кошмарный звук удара и хруст, а после вопли девиц за нашими спинами.
— Даня! — взвизгиваю, прикрывая ладонями рот.
Разжав кулак, в котором была зажата куртка Власова, он позволяет тому свалиться на снег к моим ногам, но я не смотрю на Родиона.
Я смотрю на Милохина, с ужасом боясь обнаружить на его лице какое-то повреждение.
Кроме танцующих желваков и почерневших глаз, я не вижу никаких увечий и спешу нанести их ему сама: не сильно толкаю в грудь и срываюсь на сиплый крик:
— Ты что натворил? Тебя кто просил об этом?!
От моего тычка он даже на миллиметр не двигается с места. Будто стоя на коньках чувствует себя увереннее, чем я на твердых ногах, и уж тем более увереннее, чем Власов, который стонет на снегу.
Мою претензию Даня оставляет без внимания. Он смотрит не на меня, а на Родиона, который, чертыхаясь, отплевывается снегом и пытается встать.
Перекатившись на бок, упирается в снег ладонью, но к нему на помощь уже спешит приятель. Подхватив Родиона подмышками, тянет вверх и скалится на Милохина:
— Ты че, бессмертный?! Охуел?!
— Хочешь рядом с ним прилечь?! — рычит он в ответ.
Выражение его лица обещающее настолько, что даже воздух вокруг потрескивает, а у меня от скопившейся вокруг агрессии подрагивают колени!
Власов отряхивает пуховик со взбешенной гримасой, лицо его друга не менее взбешенное, но при всем этом он не стремиться проверять насколько угроза Дани реальна.
— Ты попал, петух, — обещает Родион.
Крылья носа раздуваются, к переносице он прижимает комок снега.
— Подойди, — цедит Даня, стискивая пальцами бортик катка. — Я не расслышал.
Рванув к нему, создаю из своего тела преграду между ними, дрожащим голосом говоря:
— Пусть идет… Даня, пожалуйста…
— Урод, блять… — сделав несколько шагов, Власов трясет головой. — Я тебя запомнил. Ты попал. Гаврилина, ты тоже. Я тебе позвоню, обещаю.
— Пусть идет… — умоляю, вцепившись в полы расстегнутой парки Милохина.
Он сверлит компанию за моей спиной взглядом, сжав губы в тонкую линию. Ни разу в жизни я не видела его дерущимся за пределами хоккейного матча, черт возьми.
Он только что дал другому человеку в нос, и я не сомневаюсь — адреналина в его крови выше крыши для продолжения, поэтому чертовски счастлива, что коньки не позволили ему этого сделать.
— Вот это да, а у вас тут весело. — Потрясенный голос Тани заставляет обернуться. — Надо было попкорн брать.
Стоя в паре метров с мотком розовой ваты, она смотрит на нас круглыми глазами и хлопает ими, приоткрыв рот.
Меня и саму потряхивает. Потряхивает с ног до головы.
Полоснув по лицу Дани злым взглядом, тычу пальцем на выход с катка и рычу:
— Жду тебя там. Прямо сейчас!
Сделав шаг в сторону, отрывисто прошу свою подругу:
— Присмотри за Марусей.
Она молча кивает, а я, развернувшись в противоположном от нее направлении, несусь к скамейке, под которой стоит обувь моей дочери и обувь Милохина.
Вышагивая туда-сюда, вижу, как он подъезжает к выходу и выпрыгивает на резиновый коврик, опираясь руками о бортики.
Слова Родиона поднимают панику у меня в груди, ведь я знаю, как хорошо он умеет создавать мне проблемы, если ставит себе такую задачу!
Мечась рядом с ним, смотрю на склоненное хмурое лицо. Я даже не успела заметить, когда он потерял свою шапку. Не знаю, заметил ли он это сам!
Его вьющиеся волосы разметал ветер.
Это просто невыносимо, но я плюю на все и подхожу вплотную, когда справляется со шнурками.
Обхватив пальцами подбородок, заставляю Милохина поднять голову и посмотреть на меня.
Он не сопротивляется и смотрит с позволением на лице.
На его лбу маленькая ссадина, которую я рассматриваю и которую тоже не успела заметить там, на льду. Знаю, что для него она — сущий пустяк, но, повинуясь внутренней потребности, все равно спрашиваю:
— Больно?
— Сейчас запла́чу, — отвечает резковато, кивком подбородка сбрасывая с себя мою ладонь.
Толкнув руку в карман, сжимаю пальцы, игнорируя эту грубость.
Даня быстро меняет коньки на ботинки и отправляется к будке, чтобы вернуть арендованную пару, а когда возвращается, молча следует за мной, пока ураганом несусь к выходу из парка.